В городе Ковязине лодочной станцией заведовал вечно пьяный тип по фамилии Сенокосов. Сенокосова всегда раздирали пополам непримиримые противоречия. Если он не сдавал в прокат лодки, надувные матрасы и пляжные лежаки, то у него не было денег бухать. Но если он сдавал в прокат и получал деньги, то сразу впадал в запой и забывал забрать инвентарь. Поэтому вокруг Сенокосова паслись разнообразные соратники – как для дела запоя, так и для дела запоминания.

Моржов открыл дверку будки и заглянул, слегка пригнув голову под слой сигаретного дыма. Сенокосов и соратники плотной кучей сидели вокруг столика с бутылками – они уже оприходовали моржовские деньги за прокат.

– Сенокосов, какую лодку мне взять? – спросил Моржов.

– Любую, – отмахнулся Сенокосов. – Их и так всего одна.

Моржов молча забрал с полки матрас, а из угла – вёсла.

Лодка плавала возле дощатого причала, флегматично привязанная верёвкой. Моржов осторожно спустился в лодку, уложил матрас и, одобряюще улыбаясь, протянул руку Алёнушке.

– Будет удобно, как в карете, – пообещал он. Алёнушка мрачно осмотрела судно.

– Извращенец, – убеждённо сказала она, повернулась и полезла в лодку как в подпол – попой вперёд. – Щас перед всем городом раком встану… – ворчала она, нащупывая ногой опору.

Моржов поймал её ноги одну за другой и поставил на дно лодки. Он с удовольствием смотрел, как на Алёнушке задралась короткая проститутская юбчонка, оголяя задок, не прикрытый, а просто подхваченный стрингами. Сопя от неудовольствия, Алёнушка уселась в носу лодки на матрас и обхватила колени руками. Но Моржов уже отвернулся от Алёнушки и несколькими сильными гребками послал лодку к середине пруда.

– И не качай, а то заору, – сердито предупредила Алёнушка.

Моржов молча грёб. Казалось, что берег пруда и лодочная станция уменьшаются быстрее, чем отдаляются, – это лодка вплывала под купол прохлады, нависающий над прудом, а тень Чуланской горы покрыла набережную и погасила её мельтешение.

– Я и не думала, что наш пруд такой большой, – удивлённо призналась Алёнушка. – Даже страшно. А чего мы сюда поплыли?

– Да так просто, – сказал Моржов. – Заколебало меня всё.

– А ты забухай, – просто предложила Алёнушка.

– И бухать заколебало…

Его всё заколебало так, что он умышленно оставил виагру в Троельге. Иначе начнёт колебать искушение заняться с Алёнушкой сексом. А без виагры он на это не осмелится – чтобы потом, в случае краха, не колебали сомнения в собственной молодости.

– Решил отдохнуть, значит? – сделала вывод Алёнушка.

Это её как-то успокоило, она расцепила руки, расслабилась, а потом и вовсе легла на матрас, закинув руки за голову.

Моржов подумал, поднял вёсла, перебрался в нос лодки и прилёг рядом с Алёнушкой, рассматривая её. Здесь, посреди пруда, было тихо, и лишь изредка ветерок доносил то всхлип шансона, то кваканье автомобильного гудка. Тишину оттеняло еле слышное кардиологическое тарахтение водозабора, что укрылся где-то за изгибом дальнего берега. Алёнушка закурила.

– Я тоже отдохну, – согласилась она. – Сегодня весь день работала, суббота же. А ночью вообще херня начнётся, одни пьяные будут…

Моржов грустно усмехнулся. Для кого-нибудь – например, для Щёкина – секс с Алёнушкой был бы праздником, радостью, сбывшейся мечтой. А вот для Алёнушки, которую сама природа словно изваяла как раз для такого счастья, всё это было скучной обыденностью, надоевшей рутиной.

– Ты, конечно, с клиентами не кончаешь? – спросил Моржов.

– Я вообще ни разу ни с кем не кончала, – возмущённо фыркнула Алёнушка. – Позориться-то. Вам, мужикам, жирно будет.

Сколько Алёнушке лет? – подумал Моржов. – Лет семнадцать?… Поневоле вспоминалась набоковская Лолита. Лолита отдавалась мужчине – и ничего, не умирала со стыда, но вот поцелуи считала чем-то непристойным. Похоже, что и для Алёнушки «не кончать» было главным залогом независимости.

– Я так-то всем об этом не говорю, – созналась Алёнушка. – Но тебе можно. Тебе же девчонки по фиг, да? Поэтому с тобой хорошо, спокойно. Ясно, что не полезешь. А как ты называешься?… Ты ведь гей, да?… Ну, пидор.

– И ещё какой, – угрюмо сказал Моржов.

– И где же ты себе таких же находишь-то? – наивно недоумевала Алёнушка.

– Пидоров полон город, – честно сказал Моржов.

– Слушай, туда же ведь больно… – размышляла Алёнушка, стряхивая пепел за борт. – Мне один раз туда сделали, я чуть не сдохла. Какое удовольствие-то?

И Моржов как-то сразу, без усилий понял, почему это вдруг в глазах Алёнушки он сделался извращенцем. Тогда, в первый раз, она не хотела ни-че-го, а чтобы набраться сил на отпор, возбуждала в себе ненависть к клиенту – то есть к нему, к Моржову. И для того чтобы возненавидеть клиента, она сама себя убедила, будто клиент хочет сделать с ней самое неприятное. В её памяти так и зафиксировалось: Моржов хотел её сделать так-то и туда-то. А уж затем сознание дорисовало картинку, изобрело объяснение – и Моржов оказался извращенцем. Лишь потому, что перед первой встречей Алёнушка сама же перетрахалась и перепилась.