Шрифт:
Как он обрадовался… Даже панталоны гитаны смеялись, колотясь под ветром…
Когда я вернулся в свою мансарду, из соседней комнаты спросили:
— Что за шум в соседней комнате?
На что я ответил:
— Мне стукнуло триста лет и три года…
Засмеялись….
— В огороде — бузина… а за шкафом?
— «Крук»!..
— Это что значит?
— Это значит — ворон…
Но другой голос прибавил:
— Идите лучше к нам, дядя Вася…
Там уже были все. Полковники, капитаны, поручики, галлиполийцы и не галлиполийцы, таинственные конспираторы и просто наивные беженцы, молодые rigolo — пессимисты и старые мрачные оптимисты — как они все вмещались в этой комнатушке!
Зина в стотысячный раз раскладывала пасьянс, причем никто не знал, о чем она, собственно, думает, хотя и можно было предполагать, о чем…
П. Т. разбавлял спирт водой… Женька откупоривал сардинки, Mardi (женщина, которая была вторником: см. «человек, который был четвергом») возилась с примусом, который не горел, почему она заводила стакатто смеха спускающимися зубчиками по всей хроматической гамме сверху вниз… Мандолина неуверенно старалась выявить «куявяк», а гитара аккомпанировала ей брехливо, но с апломбом…
Вечерний сеанс начался…
Пели, пили, декламировали, рассказывали, спорили, опять пили и опять пели…
Старшее поколение все заводило какие-нибудь ископаемые «Не искушай», «Ночи безумные», «Очи черные»… Младшие стремились к Вертинскому…
«В бедный маленький город,
Где вы жили ребенком»…
Или:
«Я помню эту ночь… Вы плакали, малютка»…
И здесь плакали — «под гитару»… Украдкой, конечно, чтобы никто не видел…
Ведь «попугай Флобер» твердит свое:
Jamais, jamais, jamais, [26]
«В бокал вина скатился вдруг алмаз »…
Jamais, jamais, jamais…
Ах, знаем — все знаем!.. «Давным, давным давно» — все знаем:
Jamais, jamais, jamais…
«И плачем по-французски »…
По-французски, и по-английски, и по-немецки, и по-польски, и по-сербски, и по-бразильски, и на всех языках…
— Ну, Mardi, довольно… не надо…
[26]
никогда (франц.)
— Ах, нет, нет… Спойте еще… спойте… про «вранжелистов»…
— Ну, ладно… Только это торжественно… Господа офицеры!.. На молитву… Шапки долой!..
Хор. (На мотив «Вечер был, сверкали звезды».)
«Бог и в поле пташку кормит,
И поит росой цветок,
Бесприютных «вранжелистов»
Также не оставит Бог…»
— На-кройсь!!!
— Так…
— Ну, зачем же вы…
— Эх, стоит плакать?!
— Довольно, господа…
— Господа!.. Четыре часа!
— Прощайте… До свидания… До свидания!..
— Тише, господа… И так уже все жильцы бранятся во всех этажах…
— И как это только гитана терпит!..
— Не сломайте только лестницы…
— Боже… как она трещит!..
Мансардный день окончен. Занавес падает…
Глава третья. Из дневника моей соседки
«Мальчуги»
Я просто одурела от радости, хватала их за головы, целовала, хохотала… Тогда Вольде говорил преувеличенным басом:
— Ну, перестань же, перестань!.. Не срамись, пожалуйста!..
А Люська, старший, «хихикал», т.е. как-то особенно смеялся — нежно и тихонько…
Они мне свалились, как снег на голову… Внезапно.
Кто-то постучал в дверь, я открыла и увидела их — двух братьев, о которых я ничего не знала и боялась надеяться, что они живы… Олега-Люську и Вольде…
После затихнувшей бури восторга, они рассказали о своих мытарствах — отступление от Перекопа, эвакуации… Оба чудом вышли, чудом попали на пароход… чуть ли не на последний… До сего времени — в Галлиполи… Получили отпуск и приехали повидаться…
— Значит, вы знали, где я? Читали мое объявление в газете?
— Как же… читали…
— Отчего же сразу не приехали?
Они переглянулись.
— Чудачка, — сказал Вольде. — Как это мы могли приехать без отпуска?
— Какого отпуска? Разве эти формальности соблюдаются у вас?
Они еще раз переглянулись и расхохотались.
— Ну, вот… А ты думаешь, у нас там табор цыганский, что ли?.. У нас, брат ты мой, — строго… Дисциплина!..
— Ну, расскажите же скорее, как у вас там… Здесь, в Константинополе, про Галлиполи такие слухи ходят, что волоса дыбом подымаются… Голод… болезни… все разбегаются… Правда ли это?