— Мужчины, хватит разговоров, несу пирог! — Оксана, выразительно подбоченясь, встала на пороге.

Выглядела она живописно — щирая украинка, прекрасная в своей молодости. Олицетворение всего, что видится мужчине за словами: домашний очаг, семья. Можно было представить себе, какое это счастье для Кардашевского — его Оксана. Пусть любые неприятности, но всегда знаешь, что вечером эти руки обнимут тебя, и эти губы… Аласов отвёл взгляд — не прочла бы она его грешные мысли,

— Сергей Эргисович, вернитесь к действительности. Позвольте вам как гостю… Вот кусочек… Вы всегда такой задумчивый, Сергей Эргисович, или это мой Егор вас расстроил?

Улыбка у неё милая, глаза синие-синие…

Кардашевский разлил по рюмкам вино:

— Ладно, Сергей Эргисович, давайте за наше общее дело… Оксана, выпей и ты с нами — очень уж тост ответственный.

— Гоша, да ты молодец!

Парень поднял голову, не веря: его похвалили!

Надежда Алгысовна ещё раз просмотрела решение и тут же, на парте, подчеркнула страницу красным карандашом, вывела жирную пятёрку.

— Молодец!

Не подавая виду, что замечает ликование вокруг пятёрки Кудаисова, учительница отвернулась к тёмному окну. Как немного человеку нужно в молодости!

— Всё, ребята, на этом кончим. Следующие дополнительные занятия в понедельник.

Потом она долго сидела в пустой учительской. Где-то в дальнем классе шло заседание праздничной комиссии во главе с Аласовым — близятся ноябрьские торжества.

Да, перед этим Гошей она виновата — пусть пятёрка зачтётся во искупление вины. Она обошлась тогда с ним грубо, а у парня несчастная, говорят, семья. Не избежать Тимиру объяснений в роно, пришлось бы ему изворачиваться, выгораживать жену, но, слава богу, обошлось: ребята, извинившись, приняли вину на себя.

Тима говорит, что заслуга тут Аласова, подобное чудо с дерзким классом мог совершить только настоящий педагог. А ей так хотелось сказать мужу: ещё бы, разве он может быть другим, мой Сэргэйчик! Она-то знает: это ради неё Сергей заставил смутьянов прийти в учительскую! Её спасая!

Гулко хлопнула дверь, Надежда вздрогнула, подобралась. По коридору кто-то прошёл. Не он. Подождём ещё…

Что и говорить, первая встреча с Сергеем была как ушат ледяной воды на голову — такое убийственное для женской гордости невнимание! Удивительно ли, что с постели она поднималась больной, измученной ночными мыслями. Развинтилась, растерялась…

Успокоишь себя с трудом, но стоит утром встретить Аласова, или эту заносчивую Майю, или Стёпу Хастаеву, вслух мечтающую окрутить холостяка, достаточно малейшего толчка, чтобы опять всё поднялось… Да неужели же не осталось в нём и капельки прошлого чувства? Как те якутские её сородичи на севере, что в полярной ночи с тоской ловят на чёрном горизонте малейший отблеск света, так и она исподволь следила за Аласовым: неужели ничего?

Однажды перед стареньким трюмо в учительской она поправляла причёску и вдруг увидела в зеркале обращённые к ней глаза. Прочла в них без слов: какая Надежда всё ещё красивая! Какие у неё губы, брови, грудь. Эти губы он когда-то целовал… Да-да, именно это было в его взгляде! У неё даже голова закружилась на мгновение, она смежила веки, а когда открыла — в зеркале уже никого не было. Но с неё было достаточно и такой малости, теперь она твёрдо знала: нет, он ничего не забыл. Он помнит мои губы, он помнит всё…

Чем больше она наблюдала за ним, тем больше узнавала прежнего Сэргэйчика: вот этот жест, этот смех… Одной ей это принадлежало — никому больше! Пусть жизнь на время развела их, и тем не менее они оба помнят.

После открытия у зеркала появилось чувство, словно между ними произошло что-то необыкновенное, словно состоялся решающий разговор, которого она (что обманывать себя!) ждала с первого дня. Один только взгляд — больше ей ничего не надо. И снова вернулось душевное равновесие, захотелось быть лучше в его глазах, умнее, добрее.

Он заставил десятиклассников извиниться перед ней, и это был словно сигнал от него: он думает о своей Надежде, дорожит её добрым именем!

На днях Аласов подошёл к ней:

— Нельзя ли для моих десятиклассников организовать дополнительные занятия по математике?

— Ну конечно же! — не дав себе подумать, воскликнула она. — Конечно, Сергей… Эргисович!

— Спасибо, Надежда Алгысовна.

И коснулся её руки.

Он ушёл (зазвенел звонок), а она ещё стояла у окна, всё не убирала руку с подоконника, всё не хотела, чтобы ушло тепло его прикосновения.