– Подожди меня тут, не уходи! Я живо туда и назад – две минуты!

Что-то не понравилось Николаю в его голосе, но, пока он думал, Борис уже исчез в вечерней серости под стояками деревянного настила. Николай, стараясь не черпать обувью песок, подошел к океану, йодный запах и серые волны, которые хлопались о берег рядом с его ногами, напомнили ему Бостонский залив и мягкие теплые губы Лэсли. «Ай вона мэйк лав ту ю, кэн ай?» – сказала она тогда в машине и сама поцеловала его прямо в губы, да так, что он поплыл от этого поцелуя в совершенно другую жизнь – семейную, тихую, безоблачную жизнь с дневными детскими играми и ночными страстями взахлеб. И так близка теперь эта жизнь, так доступна, возможна…

Шаги по песку заставили его обернуться. В темноте он неясно различал приближающуюся фигуру – Борис или Натан? Нет, и тот, и другой пониже ростом. Но чем ближе фигура, тем знакомей. И вдруг…

– Конкин? – спросил он враз охрипшим голосом.

– Колюн? Это ты, что ли? – отозвался Конкин.

– Е-мое. Так это они тебя на меня зарядили?

– Похоже, Коля.

– Ну, бляди!

– Стой, где стоишь!

– Ты что, сдурел? Конкин!

– Работа есть работа, Колюн.

– Но мы ж с тобой… – Николай сунул руку под пиджак, за пояс.

Негромкий выстрел совпал с ударом волны о песок и осек реплику и жест. Конкин стрелял с бедра, но попал точно в голову. Николай упал затылком в воду, холодная волна затемнилась его кровью. Конкин нагнулся, вытащил из-за пояса Николая «кольт», а из кармана кошелек и снял с его руки часы.

– Потерял ты тут форму, Коля, – сказал он покойнику.

Через двадцать минут в «Садко» он ел солянку и не спеша допивал «Абсолют» из того самого графинчика, который не допили фиксатый Борис и Николай Уманский.

Рядом, на пятачке перед крохотной сценой, эмигранты отплясывали «Ой, Одесса, жемчужина у моря!».

Он посмотрел на них спокойными трезвыми глазами. Да он и не имел права пьянеть. Завтра его ждала работа.