– Обещаю. Так почему ты хочешь меня простить?

– Потому что мне вас очень жалко. Отвернитесь, пожалуйста, я приведу себя в порядок. Хотите, я приготовлю кофе? Вам в таком растрепанном виде нельзя выходить из кабинета.

– Приготовь. И себе тоже. – Я согласился, в полном отупении и обалдении от самого себя и от услышанного. Что за чепуха такая? Как же так? Я как последняя сволочь… можно считать, что изнасиловал ее, даже если учесть, что Мелисса всегда на меня поглядывала не просто как на своего начальника… Да, я подверг ее унижению, взял и поимел, без единого ласкового слова и жеста, чуть ли ни как сексуальную урну… А ведь она живой и разумный человек, жена и мать… Я вторгся по-наглому в ее семью, в ее интимный мир, топтался внутри его, не помышляя ни о любви, ни о страсти, ни даже о каком-то адюльтерном продолжении, просто взял и… Я начальник – она подчиненная. Захотел – отпустил пораньше, захотел – задержал подольше, захотел – одну сумму премиальных подписал, перерешил – иную нарисовал… А теперь вот – захотел и раком поставил в самом прямом смысле этого слова… И после всего этого – она меня жалеет! Она – меня! Своего удалого начальника, который моложе ее, эксплуатирует ее, и получает в пять раз больше! Грязную свинью, мерзавца, который за все время работы не удосужился по плечику ее погладить, в щечку поцеловать, а вместо этого… И после всего этого… Она меня жалеет! Ей меня очень жалко!.. Она – святая бабская доброта, на которой мир держится, но я – до чего я докатился. Нет, нет, нет, нет, все, так больше нельзя, лавина стронулась с места… Я выпил кофе и не сразу заметил даже, что пил его один, что Мелисса не послушала моего предложения и себе не заваривала. Ничего, ничего, ей сегодня можно меня не слушаться, хорошо хоть не убила. Я бы на ее месте…

– Мелисса, спасибо тебе за кофе… и вообще. Тебя подвезти до дому?

– Нет, что вы, я сегодня сама на моторе… завтра как обычно?

– Тебе да, а у меня отгул. Предупреди там кого надо… И держи меня в курсе.

– Да, хорошо. Вам действительно следует отдохнуть. Вы очень устали, мы все это видим. И переживаем за вас.

– Кто это – мы???

– Не злитесь так, шеф, я неправильно выразилась. Пусть не мы – я. Я за вас переживаю. – И покраснела при этом. – Остальные просто сочувствуют.

– С-с-с… Извини, я не на тебя вспылил, честное слово! Я – на себя. Ты – иди, а я чуть позже, кабинет я сам закрою.

Мелисса ушла, а я стал собираться. Думал с пола стереть… свои следы… – Мелисса уже озаботилась, и когда успела? Тогда пора и мне. Я вынул из сейфа револьвер и сунул сначала за пояс, а потом передумал и просто в карман пальто, потому что кобура под мышкой была занята, как всегда, моим любимым «антикварным» парабеллумом. С недавних пор я предпочитаю два ствола на себе носить, чтобы в случае чего – по полной программе подискутировать с кем бы то ни было…

Придя домой, я даже ужинать не стал: сделал обязательный обзвон – матушке, отцу, Жану и Элли, детишкам – обоим отдельно, потому что у них теперь у каждого трубка… нынче-то это не роскошь, даже я давно уже собственную ношу, и сам трафик оплачиваю, не обременяя этими пустяками родную бухгалтерию… Позвонил и на кровать прилег. И провалился вмертвую, аж до девяти утра.

Что первое делает холостяк утром, только что проснувшись? Нет, а после туалета, я имею в виду? Именно: споласкивает руки и лицо и пьет кофе. Если он, конечно, правильный холостяк. И только потом уже – делает зарядку, принимает душ, чистит зубы, бреется, шевелит мыщцой перед поясным зеркалом… Витает нечто праздничное в понимании, что после всех вышеупомянутых ритуалов нет нужды переходить к следующим: к глажке, одеванию, причесыванию. Я как был в трусах и тапочках взялся за дело: большой аврал по дому. Мусор – да я его килограммов двадцать пять извел в то утро, включая банки из под сока и старые носки, а ведь еще и пыль по углам накопилась, и стоптанные ботинки, и старый утюг… А новый, кстати, все равно пришлось задействовать, льняную рубашку выпрямить по спине и обшлагам. И обязательно воротник… и между пуговицами. Помню, как после армии я еще года полтора не мог избавиться от привычки выутюживать на рубашке поперечную складку между лопатками… Но постепенно разум даже и в рефлексы вернулся. А вот сны армейские… До сих пор регулярно снятся: как же так, – кричу я сам себе в этом кошмаре, – почему я опять здесь? Ведь я уже отбыл полностью, у меня справка о дембеле имеется, почему, ну почему опять меня забирают!?..

Да уж! Подметание – это хорошо, пыль с углов и с мебели – тоже, мусор вынести – святое дело, поступок мужчины, рубашку себе выгладить… – в общем… тоже куда от этого денешься… Но как ни тяни время – от тотального мытья полов не уклониться. Да, да, да и туалет с ванной, не надо хныкать. До полного блеска. Люди придут, глянут – что подумают о хозяине дома? То-то.

– Але?.. Так. Да. Пусть подготовят на подпись мне, а уж совсем приспичит если по времени – Глен подпишет, или его первый зам. Угу, пока.

Человек сам себе главный изводила: какого черта, спрашивается, мне мыть целых три окна? Полов мало? Совокупная поверхность унитаза и ванной показалась недостаточна? Окна – коварная вещь: их сначала начинаешь мыть, а потом соображаешь, что очень много там поверхностей, нуждающихся в мыле, воде, губке и тряпке. При двойном или тройном остеклении каждое окно оборачивается для поборника чистоты четырьмя полновесными стеклянными поверхностями: наружное стекло, внутреннее стекло, наружные части обоих стекол, внутренние части обоих стекол. И все это великолепие умножить на три, ибо, как я уже говорил, в доме у меня три окна. И подоконники.

Ложился спать я – в препоганейшем настроении, проснулся – не в лучшем, но поразительна пластичность человеческой психики: пока я, почти голый, в одних «семейных» трусах, надрывался в недрах собственной квартиры, намывая и протирая, утюжа и подметая, у меня внутри тоже: всю тяжесть с души – словно вымело; ничего на свете мне неинтересно, кроме как отжать тряпку – и по подоконнику, отжать посуше и еще раз протереть, и опять ее в мыльную воду… Полная иллюзия душевного равновесия! Почему иллюзия? Да потому что стоит мне бросить тряпку в мешок с мусором, воду вылить, руки вымыть и брякнуться в кресло – все хреновое немедленно вернется в мое сердце, все воспоминания, угрызения и прочая тоскотня, от слова тоска… Однако, у меня на сегодняшнее грядущее совсем иные планы, и будет очень странно, если я не сумею претворить их в… если я не сумею их исполнить.

Это очень удачно, что никто не теребит меня, не мешает, ни о чем не спрашивает… На работе люди понимающие: если уж понадобилось срочно – они звонят, а я отвечаю, а во всем остальном – отгул, он для того и берется, чтобы предаваться иным заботам, никак не связанным со служебными обязанностями.

Так, постепенно, от окна к окну, от пола на кухне, к полу в комнате, я передвигался с орудиями уборки в руках, пока даже ее величество кухонная плита не оказалась дочиста отдраенной! Все грязное белья – белья у меня не много, я еще раньше заправил в стиральную машину, так что к концу уборки мне оставалось лишь вынуть его из недр чистилища, да расправить, да встряхнуть, да развесить где придется. Но кучно: в основном в ванной, и частично на кухне. Домашних животных, за которыми надобно ухаживать, у меня нет, равно как и растений, налицо изрядная экономия времени и сил. Я даже в семье недолюбливал цветы, если они, конечно, не росли в горшках, под бдительным присмотром… женской половины семьи, с корнями, с землей – цветите, растите. И не приветствовал срезанные, которые пихают в специальные вазы с водой… Нет уж: ваза для цветов – все равно, что детский сад для мертвых детей, на фиг мне такая красота?