«Ну, подогрелись оба по самое не хочу, я два раза кончил, она раз восемь… Да не вру я, достал ты уже! Восемь, я всегда считаю. И по двадцать бывало… Вот… Еще как бывало, под нормальным мужиком, не под импотентом, это норма… Лежим, такие, я на ней, глажу, трусь об нее… и нашептываю. Ну, говорю: сосешь или даешь? Молчит. И так я, и эдак, только хихикает, но не сдается, не отвечает… Хорошо, думаю… „Роза, — говорю, — давай так: когда созреем, дай знать: левую руку на спину мне кладешь — отсос, правую кладешь — просто трахаю. Согласна?“ Хихикает, лицо под локоть прячет… Я ее так-сяк, то-се, задышала… Но руки прячет, совестится. И тогда я — беру — правую ее руку — и начинаю — заводить себе на спину… И она вдруг упирается! Не хочет правую руку! А-а, — говорю, левую хочешь!? И вдруг она понимает, что попалась!.. Попалась — вперед! И вот она, такая, трудится, почмокивает, все хорошо, но мне уже мало. Я ее хвать за уши, аккуратно валю на тахту и уже засаживаю как надо и куда надо. А ты думала, — говорю, — что этим одним обойдется? Какая же ты наивная!.. А она мне — слышишь, что говорит? — Это еще кто из нас наивный!..»

Тут уж я не выдержал и засмеялся. Врет, небось, Боб, но зажигательно врет.

—… Как мы с ней потом ржали!

— А не хрюкали, а Боб?

— Сам дурак! Не хочешь — не буду рассказывать.

— Не хочешь — не рассказывай.

— А тебе самому не любопытно, что ли?

— Любопытно, врать не стану. Только я этого добра успел насмотреться и наслушаться, ты же помнишь, я в твоем отделе начинал.

— Ну а что ты, тогда?..

— А что я? Я как раз никогда, никому и ни о ком. Но то, что ты ничьих имен и обстоятельств не называешь — уже хорошо. Хотя все равно — неправильно. Ты же о реальных людях треплешься, если не выдумываешь их самих и истории с ними, представь, если бы они узнали?

— Ты кто, священник? Лучше поди налей чайник да вскипяти, этот опустел.

— Ни фига себе??? Боб? Ты это кому пытаешься поручения давать? Ты забыл, что я давным-давно не твой подчиненный? Может, мне помещение очистить от посторонних? Это реально будет.

— Подумаешь… Ты салабон и всегда будешь салабон передо мною. Тебе сколько — двадцать семь? Рик? А мне тридцать пять… ладно, я сам поставлю, мне не в гордость.

— Поставь, поставь, дорогой. Заодно и я кофейку выпью. Ох, чтой-то разморило меня от твоих рассказов… Опа! Алярмы, Боб! Начальство катит, чайник тырь!

Наш Сантапаоло не привратник, но вытребовал для себя монитор, следящий за входом: «чтобы быть в курсе». Ну, вот, нам с Бобом пригодилось, тотчас приняли донельзя деловой вид: оба очень строгие и очень хмурые, как это и положено серьезным людям с немалой ответственностью на трудовых плечах.

— …хм-с-с-ш… — Эдгар Вилан, по прозвищу Эдгар Гувер, один из самых главных наших начальников, повел носом и принялся оглядываться… — Эге. Пахнет чаем, кофе, только не работой. Ну что, парни, нос повесили? Как вам тут, тепло или жарко?

Я благоразумно смолчал, а Боб — он наглый, вдобавок, любимчик — осклабился и даже первый потянулся своей пятерней — здороваться:

— Как прикажете, господин генеральный директор!

Эдгар Гувер руки не заметил, но и шутить перестал.

— Боб, давай за мной. Где тут свободный кабинет? А где Санта? А, в отпуске, я забыл… — Он остановился передо мной и вглядывается в упор… Глазки медвежьи, глубоко сидят. Ну, гляди, гляди, дыру не протрешь… Я даже и вставать не стал, поэтому, быть может, он так меня и разглядывал… Мне не положено вставать, сидючи за пультом, Рафаэль мне четко эти примочки объяснил, тем более, что селектор закудахтал…

— Первый пост. Да? В каком именно квартале двадцать четвертой? Понял. Але? Пит? Два мотора на выезд, угол Среднего и двадцать четвертой, там «страховой случай». И адвоката с собой. Вперед.

Гувер продолжает на меня смотреть, но уже сквозь меня, лоб наморщил, думает.

— А где госпожа Шпильбаум? (это наша заведующая хозяйством, и вообще — наша хозмамочка. Наш кадр, из драгоценных и вечных)

— У себя в кабинете. Позвать?

— Да… э-э-э… Ричард. Позовите. Пусть она посидит вместо вас и кое-как отпинывается от публики, а мы пока в ее кабинете потолкуем, втроем: я, Боб и вы. Нет возражений?

Возражений ни у кого не оказалось, даже у госпожи Шпильбаум. Она вообще безотказная для работы тетка и, в свои шестьдесят с километром лет, преданностью работе может состязаться с самим Бобом. Какое счастье, что я не такой, как они… Задача госпожи Шпильбаум поддержать рабочий процесс за диспетчерским пультом, покинутым мною по высочайшему приказу, и по мере сил отклонять все попытки связаться с нами троими.

Сели. Босс нагружает нас с Бобом проблемой, важнючей и вонючей. Между прочим, проблема возникла не вчера и особо важною до поры до времени не воспринималась. Начальник вполне разумно решил освежить нашу общую память и повел речь издалека. Дескать, некий Альберт Моршан, заместитель нашего мэра, имел глупость не только воровать непомерно и открыто, но еще и завести себе молодую любовницу.

— Ей двадцать один, жене сорок один, а ему шестьдесят один, гы-гы-ы…

— Парни, не перебивайте меня. Ты идиот, что ли?

— Никак нет.

— Ну так и сотри со своей физиономии свою сальную улыбочку. Вот… с мысли сбил…

Жена, которая была на двадцать лет моложе мужа, но на двадцать лет старше новой пассии своего ветреного государственного мужа, была очень глупа и весьма подозрительна. Ее глупость наша фирма подкрепила своею, гораздо менее простительною: приняла заказ от госпожи Моршан и проследила за внерабочим времяпрепровождением ее супруга, заместителя мэра господина Моршана…