– Ну?

– Что – ну?

– Я вернулся после стольких лет. Чудо наяву – обосраться можно, а ты стоишь, засунул себе палец в жопу и помалкиваешь.

– Что же я, по-твоему, должен делать?

– Облобызать меня, – он полез в нагрудный карман и вытащил «Мальборо», эту мою любимую красно-белую пачку смерти. Я эти сигареты всю жизнь курю и ни об одной не пожалел. Магда хотела, чтобы я бросил, но я сказал – дудки. – Хочешь?

Я кивнул и подошел к нему. Он встряхнул пачку, и пара сигарет выскочила вверх. Он протянул мне помятую зажигалку «Зиппо». Я ее сразу узнал и улыбнулся. Сбоку на ней было выгравировано: «Фрэнни и Сьюзен – любовь навек». Сьюзен Джиннети, ныне мэр Крейнс-Вью, в ту пору была как кошка влюблена в вашего покорного.

– Я уж и забыл об этой зажигалке. Знаешь, как сложилась жизнь у Сьюзен?

Он прикурил и сделал слоновью затяжку.

– Нет, и не желаю об этом слышать. Нам надо поговорить обо всем, что случилось. Где хочешь – здесь или выйдем? Мне все равно.

Говорил он – ну прямо-таки Джо Кул [29] , но было ясно, что он бы предпочел выйти на улицу. На мне была пижама – нужно было надеть куртку и ботинки.

Одевшись, я как можно тише открыл заднюю дверь и жестом предложил ему выйти.

– Не бойся, нас никто не услышите Когда я с тобой, никто тебя не хватится.

– Как такое возможно?

Он соединил кончики указательных пальцев.

– Когда мы с тобой вместе, все остальное останавливается, понял? Люди, вещи – в общем, все.

Я опустил взгляд и увидел, что кот вышел из дома вместе с нами.

– Все, кроме Смита.

– Да. Но он нам понадобится.

Я посмотрел на себя юного в футе от меня, потом на Смита.

– Почему я так спокойно все это принимаю?

– Потому что ты давно знал, что это случится.

– Что я знал? Что случится? Чему ты улыбаешься?

– Щас помру от смеха. Ну, пойдем, что ли?

Он харкнул, и в каком-нибудь дюйме от моей ноги на землю громко шлепнулся белый жирный комочек. Я уставился на харкотину, потом медленно повернулся и взглянул на него. Я прекрасно понимал, что он делает и зачем.

– Если я съезжу тебе по морде, я это почувствую?

Его правая рука с сигаретой замерла на полпути ко рту.

– А ты попробуй, срань болотная! Ну, попробуй!

В голосе его слышались вызов и угроза. В один из периодов моей истории этот голос наводил страх на половину жителей округа. Теперь же у меня только возникало желание потрепать парнишку по затылку и сказать: да ладно, малыш, что ты так кипятишься. Тебе вовсе необязательно в меня плевать, чтобы объясниться.

– Не забывай, малый, что у меня есть перед тобой преимущество: я знаю нас обоих – тебя и себя. А ты – только себя нынешнего, а не того, каким ты станешь через три десятка лет.

Он отшвырнул сигарету прочь. Она покатилась по земле, рассыпавшись дорожкой красных и золотистых искр. Когда он снова заговорил, в голосе уже не было злости – одна тоска.

– Как ты мог до такого дойти? Я сидел в этом доме и все думал: «Вот, значит, как! Вот, значит, что меня ждет. Желтенькие кресла в цветочек, журнал «Тайм» за прошлую неделю. Билл Гейтс. Что это еще за гребаный Билл Гейтс?! Что с тобой стряслось? Что стряслось со мной?

– Ты вырос и повзрослел. Все вокруг изменилось. А какой ты себе представлял свою будущую жизнь?

Он кивнул на дом.

– Во всяком случае, не такой, это уж точно! Никаких «Папа знает лучше» [30] и «Шоу Энди Гриффита» [31] . Что угодно, только не это!

: – Что же тогда?

Он заговорил медленно, тщательно выбирая слова, мечтая вслух:

– Точно не знаю… Ну, может, шикарная квартира в большом городе. В Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Толстые ковры, белая кожаная мебель, крутая стереосистема. И женщины – много самых разных женщин. А ты, оказывается, женат! И на ком – на Магде Островой, господи ты боже мой! На этой вертлявой малявке Магде из десятого класса.

– Ты не находишь, что она хорошенькая?

– Она… ты чего – не понимаешь? Она женщина. Я хочу сказать, ей же лет сорок!

– Так ведь и мне тоже, братишка. Больше.

– Я знаю. Но у меня все это никак не укладывается в голове, – он потупил взгляд, кивнул. – Слушай, ты пойми меня правильно…

– Проехали.

Идя по своей улице, я старался видеть мой мир его глазами. Насколько иначе он воспринимался тридцать лет спустя? Что здесь изменилось? Когда я думал о Крейнс-Вью, меня всегда утешало, что в нем почти ничто не изменилось, разве что в центре открылась пара новых магазинов да построили один-два новых дома. Но у него могло возникнуть впечатление, что он оказался в другом мире.