Для рабов мы купили снеди, в основном соленой и сушеной рыбы, да еще дешевых украшений, чтобы украсить женщин.

— Хорошо одетая девушка-рабыня стоит в десять раз больше, чем та, что выглядит неряхой, — сказал мне Ивар, — а если у нее к тому же славный голосок и она умеет петь и играть на каком-либо инструменте, тогда за нее можно выторговать любые деньги.

В одном из самых больших городов на реке он взял меня с собой на рынок, где у него была условленная встреча с тамошним купцом. Этот человек, хазар-иудей, занимался торговлей рабами. В обмен на раба, которого варяги особенно невзлюбили, он отдал немалое количество ярко окрашенных тканей на одежду для женщин, ожерелий из зеленого стекла, бус и запястий, да еще толмача, знавшего языки, на которых говорили ниже по реке.

— А что насчет мужчин и детей, которых мы взяли? — спросил я Ивара, пока мы в лавке хазара ждали товара.

— Дети — это как получится. Веселых да способных продать легко. Девочек обычно покупают лучше, чем мальчиков, хотя если у тебя найдется смышленый парнишка, тебе в Миклагарде, великом городе, очень даже может повезти, особенно, если у парня светлая кожа и синие глаза.

— Ты хочешь сказать — для мужчин, которым нравится такое, или для их жен?

— Ни то, ни другое. Хозяева велят отрезать им яйца, а потом учат их. Из таких получаются верные слуги, писари, хранители книг и все такое. Иных покупает императорский двор, и эти порою высоко возносятся, имея власть. Среди советников императора есть и скопцы.

Интересно, подумал я, что ждет близняшек, которых мы поймали. Хазар-иудей думал купить их, но Ивар и слышать об этом не захотел.

— Евреи — наши соперники на невольничьих рынках, — сказал он. — Но они всего лишь посредники. Сами они набегов не устраивают — берегутся. А вот если я смогу продать близняшек сам, из первых рук, товарищество не прогадает.

Он поручил обеих девушек попечению своей любимой наложницы. Та обращалась с ними хорошо, учила, как умываться и заплетать волосы, как умащать лицо мазями, как носить одежду и украшения, купленные нами. Она требовала, чтобы девушки скрывали лица от жара солнца под густыми завесами, чтобы не испортить светлую кожу. А о том, чтобы на них посягнул кто-нибудь из мужчин — об это и помыслить невозможно. Все знали, что нетронутые близнецы ценятся куда выше.

Тем временем становилось все жарче. Мы отложили тяжелые одежды и ходили в свободных рубахах и просторных хлопковых портках со множеством складок. В этих просторных портках легче было работать на ладье, да и не так жарко. А жара была уже летняя. В сумерках мы приставали к песчаному берегу и ночевали, нежась на легком ветерке, под пологами, которые были нами закуплены. Густые леса вдоль реки остались позади, и она текла по плоским открытым землям, на которых паслись стада местных племен, говорящих, по словам нашего толмача, на языке народа всадников, живущих дальше к востоку. Когда мы встречали корабли других речных странников, те разбегались от нас, как испуганная рыбешка. И неважно, принимали ли нас эти люди за русов или варягов — было ясно, что слава о нас идет дурная.

Однажды жарким вечером вдруг раздался крик Вермунда:

— Ивар! Там, на берегу! Сарацины!

Что-то его взволновало. Я оглянулся, чтобы посмотреть, что там такое. Далеко впереди на берегу виднелась маленькая прибрежная деревушка, а рядом с ней — кучка длинных низких палаток, сделанных из какого-то темного материала. Перед палатками же на берегу — дюжина речных лодок.

Ивар вглядывался, щурясь от блеска на водной глади.

— Торгильс, опять ты принес нам удачу, — сказал он. — Ни разу не видел, чтобы сарацины забирались так далеко на север.

И он приказал кормчему править к берегу. Памятуя о нашем набеге за рабами, я подумал было, не собирается ли Ивар накинуться на этих чужаков и ограбить их, как обычный разбойник.

Я сказал об этом Вермунду. Тот в ответ фыркнул.

— Перун знает, чего Ивар в тебе нашел. Сарацины странствуют под хорошей охраной, обычно это — Черные Колпаки.

Когда мы подошли ближе к месту, куда можно было причалить, я понял, что он имел в виду. Из палаток высыпали люди в длинных темных одеяниях с капюшонами и расположились на берегу, глядя на нас. Они развернулись строем обученных воинов и были вооружены мощными с виду луками с двойным изгибом, которые и направили на нас. Ивар стал на носу нашей ладьи и, разведя свои загорелые руки, показал, что он безоружен.

— Скажи им, нам нужно поговорить о торговле, — велел он толмачу, и тот прокричал что-то через разделяющее нас пространство.

Вождь Черных Колпаков махнул рукой, показывая, где мы должны причалить — недалеко от палаток, но все-таки ниже по течению. К моему великому удивлению, Ивар кротко подчинился. Впервые я видел, чтобы он подчинился чьему-то приказу.

Потом он послал толмача поговорить с незнакомцами, пока мы располагались на ночлег. По приказу Ивара мы предприняли больше, чем обычно, предосторожностей.

— Придется подождать, мы просидим здесь несколько дней, — сказал он. — Нам нужно показать себя.

К тому времени, когда толмач вернулся, мы уже расставили наши палатки ровным рядом, и любимая наложница Ивара отвела девушек-рабынь в их отдельную палатку, стоящую рядом с шатром предводителя со всеми его коврами и подушками.

— Сарацин сказал, что придет к тебе завтра после своих молитв, — доложил толмач. — Он просит приготовить товар для осмотра.

— Страна шелка, вот что такое Сарациния, — сказал мне Ивар, утирая капли пота с бритой головы. Он потел больше обычного. — Я там никогда не бывал. Это за горами, далеко на юг. Их правители любят девушек-рабынь, покупают, особенно красивых да искусных. И платят честным серебром.