А ведь это сам Данциг потребовал, чтобы Чарди не расплачивался за грехи Йоста Вер Стига.

Он и сам не понимал, почему заступился за Чарди. Не потому ли, что чувствовал с тем какую-то солидарность? Ведь ему самому довелось побывать в роли ниспровергнутого чемпиона, которую многие уже поспешили отвести Чарди. Или причина крылась в том, что в Чарди была простота, с которой Данциг не сталкивался в тех искушенных кругах, где вращался?

И одиночество.

Как-то раз в некстати нашедшем на него приступе откровенности он признался в интервью одному настырному итальянскому журналисту, что любит действовать без посторонней помощи и отдает себе отчет, что американцы обожают наблюдать, как герой-одиночка творит великие дела. Ковбои.

Так что в каком-то смысле, как отражение его собственных определенных черт, Чарди был Данцигу симпатичен. Сыграла свою роль и дерзость этого малого; за словом он в карман не лез. К тому же этот отчаянный гордец всегда оставался настоящим бойцом. И это тоже подкупало Данцига.

Кроме того, Чарди не выказывал горя. Он шел к цели, глубоко пряча свои чувства, не позволяя себе продемонстрировать слабость. Данциг знал, что это опасный, ведущий к саморазрушению, но и единственно верный способ чего-то достичь. Чарди изгнал чувства из своей души, лицо его было непроницаемым и, как обычно, чуточку туповатым. Он вел себя как ни в чем не бывало. Кровавых и жутких событий прошлой недели для Чарди словно бы и не произошло.

– Вы сказали, он не сможет и близко ко мне подобраться, мистер Чарди. Так вот, он подобрался ко мне на расстояние пятнадцати футов, пока вы гонялись за сомнительными удовольствиями.

Чарди кивнул.

– Никудышный из меня вышел предсказатель будущего. Бедный Акли поплатился за это жизнью.

– Акли был профессионалом. Он знал, что существует риск. Его семья получила кругленькую сумму. Когда в тебя стреляют, это действует крайне угнетающе. Скажите – говорят, у вас есть кое-какой опыт в этом вопросе – к этому вообще привыкаешь?

– Никогда, – сказал Чарди.

– Но мы, похоже, снова остались в живых, верно?

– Благодаря жилету.

– Представляете, я носил его так долго, что совсем о нем забыл. Начисто. Думал, мне конец. Прошло, наверное, секунд десять – целая вечность! – пока до меня дошло, что я не умру.

Чарди не знал, что ответить.

– Новости есть?

– Нет, сэр. Никаких.

– Я не высуну носа из этого дома, пока его не поймают.

– Это было бы разумно.

– Его поймают?

– Говорят, что да.

– Я знаю, что говорят. Они говорят это часто и громко. И тем не менее я чувствую в их утверждении некоторую неуверенность. Их дела так редко поспевают за обещаниями. А что скажете вы?

Чарди на секунду задумался. Потом ответил:

– Нет. Еще какое-то время не поймают. Они все время забывают, что это я обучал его.

– Самомнение взыграло, мистер Чарди? Как мило. Значит, нас таких уже двое.

Возвышение Ланахана было внезапным и неслыханным: он отчитывался непосредственно перед Мелменом. Он звал заместителя директора "Сэм". Между ними не стоял Йост; целый пласт словно вычеркнули из иерархии. Йоста, епископа, больше не было; Ланахан отчитывался непосредственно перед Сэмом, кардиналом. На него возложили ответственность, руководство, власть. У него появились подчиненные. Он обзавелся приятными маленькими привилегиями – водителем, секретаршей, чашкой, в которой, словно по волшебству, никогда не иссякал кофе.

– И они, похоже, ладят друг с другом? – в своей слегка заинтересованной манере спросил Сэм, имея в виду Чарди и Данцига.

– Да, Сэм. – Майлз потер подбородок, на котором только сегодня утром лопнул прыщ. – Пол чем-то нравится Данцигу. Мои люди никак не могут понять чем.

Мелмен откинулся на спинку кресла.

– В Поле, без сомнения, есть что-то располагающее.

– Да.

– У него обаяние старого фронтовика. Кое у кого из ветеранов, еще со времен управления стратегических служб, оно тоже было. И у нескольких ребят из отдела спецопераций тоже. Но теперь остался один Пол. Такое может вскружить голову.

– Ну...

Нет, Ланахан не собирался противоречить Сэму ни в чем существенном, и все же он намерен был время от времени вставлять какое-нибудь безобидное возражение, чтобы не прослыть безъязыким подхалимом.

– ...при определенной инфантильности характера, да, согласен. Бедняга Тревитт любил Чарди, и посмотрите, чем это закончилось. Меня удивляет, – самоуверенно бухнул он, – что такой реалист, как Данциг, мог клюнуть на такого дешевого артиста, на ковбоя вроде Чарди.

– Он напуган, Майлз. Вот в чем корень.