Папки в кабинете не было.

Фотографией на белой стене взирал на полковника с озорной иронией застекленный железный Феликс в куцей фуражечке.

Достав из кармана две банки пива, купленных по дороге, Одинцов совершил глубокий глоток ледяного напитка, произнеся в сумрачную кабинетную тишь:

– Картина Репина «Приплыли»!

Затем схватился за телефон, намереваясь позвонить домой муровскому начальнику, но передумал, решив обождать хотя бы до семи часов утра.

Табельный пистолет был на месте в сейфе, трофейный, изъятый у бандитов «вальтер», столь бездарно утраченный, было хотя и жаль, ну да плевать, все равно он носил его как расходное оружие на случай непредвиденных ситуаций, когда можно было хлопнуть противника и бестрепетно зашвырнуть пистолетик в канаву, не обременяя себя объяснениями начальству и походами в прокуратуру. Тем более, благодаря регулярным командировкам в Чечню, трофейных пушек у него хватало в избытке.

Но папка! Папка - это в лучшем случае вылет из органов, а в худшем - вполне, кстати, реальном - трибунал!

Он допил целебное пиво, спрятал пустые жестянки в карман пальто и, положив несчастную больную голову на сложенные на столешнице руки, погрузился в полуобморочный, неспокойный сон.

Через пару часов, очнувшись от дремы, достал из ящика стола сотовый телефон, набрал заветный номер.

После долгой череды гудков в трубке раздался нутряной стон, следом за которым собеседник трудно и злобно выхрипел вопросительное:

– Да?..

– Миша?
– спросил Одинцов, сглотнув холодную слюну вновь охватившей его паники.
– Миша, это я, Сергей. Слушай, первый вопрос: где папка?

– Что?!

– Я говорю: где папка? Ну та, с которой я вчера к тебе… На том конце провода утомленно вздохнули.

Одинцов, сжимая трубку дрожавшей рукой, почувствовал щекотно скользящую по лбу змейку нездорового пота.

– Да замотал ты меня со своей папкой!
– донеслось возмущенно.

– То есть?
– вопросил Одинцов, предчувствуя благополучную развязку страшного приключения.

– Вчера же ее в мой сейф положили! Вместе с железом твоим криминальным! Ты откуда звонишь?
– поправились настороженно.

– Да я по сотовой, все в порядке…

– Ну, вчера, значит, выходим с тобой из кабинета, ты - хвать себя под мышку!.. Где, говоришь, документы? Я тебе: в сейф же положили! А ты: покажи! Вернулись, я сейф открыл, показал… Потом в лифте - снова-здорово: где папка? В сейфе! Покажи! Потом та же бодяга на улице… Замотал же, говорю!

Одинцов с облегчением прикрыл глаза.

– Понял, - выдохнул через трепыхнувшийся ком застрявшего в горле сердца. Затем, отдышавшись, спросил: - А чего потом было?

– Чего-чего… Потом вы с Ваней из кадров к каким-то его девчонкам упилили, дальше у него спрашивай.

– Понял, - уже окрепшим голосом повторил Одинцов. Добавил нейтральное: - Сам-то как?

– С капельницей лежу, вот как! У меня же язва! Доктор только что ушел!

– Ну, отдыхай-отдыхай!

Встав со стула, Одинцов механически перекрестился.

Нет, пить надо меньше, в последнее время участились возлияния, да и тяга известная к ним появилась, чего уж греха таить…

Оправдываться, конечно, можно разно: и одиночеством, длящимся уже год после развода с женой, и тупиками, то и дело возникающими на службе, когда месяцы работы улетают псу под хвост, ибо значительная часть последних разработок, касающихся коррупции, - напрасно потраченное время, бои с тенями, что, обрастая плотью, превращаются в монстров, защищаемых государственным статусом неприкасаемости и личным оружием безграничной власти. Кроме того - возня и грызня внутри Лубянки, ежедневная готовность получить нож в спину - как абстрактный, так и вполне натуральный.

Нет, не его это время, не его. Он - продукт тоталитарного государства, где все было ясно - кому служить и ради чего. А находясь в нынешнем болоте, недолго и в самом деле спиться. Взяток он не берет, ибо просто органически не в состоянии брать и, более того, отчего-то уверен, что если возьмет, так сразу же и погорит! Толстосумам не прислуживает - презирая их как руководящую и направляющую силу свершившейся криминальной революции, повторно утвердившей правомерность лозунга «Кто был никем, тот станет всем».

Он не был против частных предприятий и собственности, но ведь основное достояние страны - труд умелых рук и талантливейших умов, достался кучке никчемных, грязных гадин, неспособных гвоздя забить, но зато изощренных в паразитизме и хитроумной продажной подлости.

Жена - директорша АОЗТ, в девичестве инструкторша ВЛКСМ - рассталась с ним, не сумевшим проникнуться коммерческими веяниями новой эпохи, как с вышедшим из моды пальто.

Возглавляемое бывшей пламенной комсомолкой купеческое новообразование закрытого типа помог ей открыть новый супруг-банкир - давний воздыхатель из прежней партийной номенклатуры среднего звена.