Господин Мандамус проигрывал помалу, но часто. Он пихал в щели автоматов двадцатипенсовые монеты, уверяя, что знает беспроигрышную систему. Брукман выиграл двести долларов в «Двадцать одно» и заказал шампанского для Хисако, без особого азарта игравшей в «да-до». [10]

Они взяли такси, поехали обратно в центр и пошли гулять по авеню Бальбоа вдоль бухты, где пенился Тихий океан и тарахтели вдали патрульные катера. Вечер они закончили в «Бахусе II». Мандамус нашел («вот так сюрприз!») комнату с караоке и надолго там застрял, пытаясь петь под японские записи и подбивая Хисако присоединиться, потом он, завидя группу банковских служащих, с которыми они уже встречались в «Дзудзи», радостно приветствовал их как старых знакомых и шумно предлагал свою дружбу.

Возвращаясь обратно на восемнадцатый причал, Хисако уснула в такси.

– …девственницы перед алтарем набирают полный рот риса и жуют до тех пор, пока он не превратится в кашицу, тогда они выплевывают эту массу в бочонок, и…

– Хватит выдумывать сказки!

– Да нет же! Честное слово, именно так и начинается ферментация. Основа их слюны…

– Что?

– Основа их слюны, плевка то есть.

– Да знаю я… – оборвал его Брукман. Хисако рывком подняла голову и зевнула.

У нее болела голова.

– Вы слышали? – спросил Брукман.

– Что? – переспросил Мандамус. – Что слышали?

– Взрыв.

Водитель, толстый, седой мужчина, который в промежутках между рейсами смотрел маленький цветной телевизор, обернулся назад и что-то проговорил по-испански. Хисако пыталась сообразить, действительно ли Брукман произнес слово «взрыв».

Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем они остановились где-то в Бальбоа-Хайтс. Слева над входом в канал сверкала огнями арка Пуэнте-де-лас-Америкас. Мандамус помог Хисако выйти из машины, и вчетвером с шофером они встали на обочине, глядя назад, на раскинувшийся на берегу залива город, в самом центре которого полыхал большой столб пламени, окруженный десятками голубых и красных мигающих огней, и клубы густого черного дыма, похожие на кочан цветной капусты, поднимались к оранжево-черным облакам.

Стрекот далеких выстрелов напоминал потрескивание дров в камине.

По форме схожее с перевернутой набок буквой S, это было единственное на земле место, где солнце поднимается из Тихого океана, а садится в Атлантический. В один из дней 1513 года испанец из провинции Эстремадура по имени Васко Нуньес Бальбоа отправился в экспедицию рядовым членом отряда, но в результате бунта захватил командование, взобрался на холм Дарьен и увидел то, чего не видел еще ни одни европеец: Тихий океан.

Тогда испанцы назвали его Южным океаном.

Бальбоа подружился с жителями этой полоски земли и поссорился с губернатором, который властвовал над большей частью перешейка, называвшегося тогда у испанцев Кастилья-дель-Оро. Попытка захватить перешеек кончилась для Бальбоа тем, что он был обезглавлен. Губернатор не помиловал его, и приговор был приведен в исполнение, несмотря на то что Бальбоа к тому времени успел стать его зятем.

Губернатор, оставшийся в истории под именем Педро Жестокого, основал город на берегу Тихого океана, неподалеку от рыбацкой деревушки Панамы. На местном языке panama означало «множество рыбы». Испанцы назвали путь от этого города до Карибского побережья «Королевской дорогой». По этой дороге тянулись караваны ослов и рабов, навьюченные награбленными у инков сокровищами. Перебив туземцев, испанцы привезли невольников из Африки. С ослами они обращались лучше, чем с рабами, и рабы при первой возможности удирали в джунгли. Их называли симарроны. Они построили себе деревни, создали собственные вооруженные силы и, объединяясь с английскими, французскими и голландскими пиратами, которых эти места привлекали богатой добычей, стали грабить награбленное.

В 1573 году Френсис Дрейк с бандой флибустьеров напал на испанские галионы с золотом и разграбил город под названием Номбре-де-Дьос, захватил и спалил дотла город Крусес. Девяносто восемь лет спустя уроженец Уэльса Генри Морган захватил и сжег саму Панаму. Для вывоза награбленных сокровищ потребовалось сто девяносто пять мулов. Испанцы восстановили прибрежный город, окружив его еще более высокими стенами. Спустя пятьдесят восемь лет, когда Британия и Испания находились в состоянии войны, адмирал Вернон захватил Портобело на Карибском побережье и форт Сан-Лоренсо.

Через несколько лет, в 1746 году, испанцы прекратили сопротивление и стали посылать свои корабли с золотом вокруг мыса Горн. Панаму они забросили, однако торговать с Европой ей не разрешили. В 1821 году панамцы провозгласили независимость… и присоединились к Великой Колумбии Боливара.

Но Колумбия их просто не заметила. Там в это время шла революция.

До прихода испанцев в Панаме проживало более шестидесяти индейских племен. После них осталось только три.

Затем кто-то вновь нашел золото. На этот раз далеко на севере, в Калифорнии. Североамериканские прерии еще не были окончательно освоены белыми переселенцами – этот путь таил в себе намного больше опасностей, чем плавание из Нового Орлеана или Нью-Йорка до Чагреса, за которым следовала коротенькая увеселительная прогулка (сначала на лодках, потом на мулах) до Тихого океана и еще один переезд морем до Сан-Франциско. Панама снова оказалась важным перевалочным пунктом. Прогулка от моря до моря была столь увеселительной, что «сорокадевятники» [11] назвали ее дорогой в Ад. Они умирали пачками, в основном от болезней.

Группа разбогатевших американцев основала Панамскую железнодорожную компанию. Уверовав в их добрые намерения, колумбийское правительство предоставило им монополию.

Дорога протянулась от Колона до Панамы, там, где раньше проходил один из старых испанских золотых путей. Но в это время был забит тот золотой костыль, который поразил ее насмерть в самое сердце. Это случилось в сотнях миль отсюда: в Соединенных Штатах Америки заработала первая железная дорога, проложенная через всю страну, от моря до моря.