Шрифт:
– Прости меня.
– Да нет, за что прощать-то? Ты имеешь право быть счастливой. Я не завидую.
Взгляд Милены омрачился.
– Не думай, Хелен, что я счастлива. Я никогда уже не смогу быть счастливой – после того, как узнала, что они сделали с моей матерью. Боюсь, я так навсегда и останусь безутешной. Но это не мешает мне иногда радоваться. Вот сегодня, например, я рада. Рада, что у меня есть Барт, что я с тобой, рада идти туда, куда сейчас иду…
Когда Хелен на это только молча кивнула, Милена чуть отстранилась и взяла ее руки в свои:
– Хелен?
– Да?
– Милош жив, это точно. Я так больше не могу, чтоб тебе не говорить.
Хелен вздрогнула.
– Откуда ты знаешь?
– От Барта и господина Яна. Они в этом уверены.
– А они откуда знают?
– Они тебе сами объяснят. И потом, Барт говорит, если у Милоша есть хоть один шанс из двадцати, он выкарабкается. Барт его хорошо знает. Так что не теряй надежды.
– Мне бы вернуться с доктором Йозефом на час, всего на час раньше! – Хелен в бессильной ярости замотала головой. – На час бы раньше – и я бы его спасла! Я тоже, наверно, никогда не утешусь…
– Ты и так совершила невозможное. Идем-ка, а то опоздаем.
Девушки пошли дальше. Чуть выше по склону навстречу им попались две женщины, и Милена надвинула пониже на лицо капюшон своего пальто.
– А то примут еще меня за привидение!
– Ах да, правда. Ты в самом деле так похожа на мать? Ты видела какие-нибудь ее фотографии?
– Видела.
– Ну и?
– Ну, и это один к одному я, одетая и причесанная, как было принято двадцать пять лет назад! Дора мне даже подарила одну, где она держит на руках меня, совсем маленькую. Она такая красавица, вот увидишь.
В самом глухом квартале старого города на углу двух улиц возвышался обветшалого вида доходный дом. Девушки вошли в старомодный подъезд и стали подниматься по узкой, пахнущей воском лестнице.
– Куда ты меня ведешь? – спросила Хелен, когда они добрались до шестого и последнего этажа.
Милена, оставив ее вопрос без ответа, постучала в дверь, на которой не было ни фамилии, ни номера, и им открыла улыбающаяся Дора.
– Смотри-ка, ты нам публику привела?
– Не надо было?
– Конечно, надо. Правильно сделала. Заходи, Хелен, хорошо, что пришла. Кладите пальто вон туда, на кровать.
Впечатление было такое, словно они оказались в кукольном домике, только без куклы. Квартирка была тесная, обстановка самая скромная, а стены совершенно голые, только в гостиной к обоям криво прикноплен какой-то листок с нотами.
– Это партитура Шуберта, авторская запись, – сказала Дора, заметив взгляд Хелен.
– Репродукция?
– Нет, оригинал, написанный его собственной рукой. Можешь посмотреть.
Хелен подошла поближе, недоверчиво всматриваясь в скромный пожелтевший листок с нотами, словно наспех брошенными на линейки, в изящные арабески почерка композитора.
– Чернила… Прямо как будто сейчас написано… Даже не верится. Это ведь очень редкий документ, да?
– Редчайший, – усмехнулась Дора.
– А ты… я хочу сказать, это, наверно, ужасно ценная вещь…
– Если продать эту партитуру, можно купить весь дом. И соседний в придачу.
– А… А ты… ты не продаешь ее?
– Нет. Дура, да? Ты как считаешь?
– Не знаю… – пробормотала Хелен с невольной робостью.
– Она всегда была здесь. И пианино тоже. «Стейнвей», не абы что! Приходится только гадать, как его сюда втащили. Лестница слишком узкая, окна тоже. Неразрешимая тайна. И мне нравится, что это тайна. Моя любимая гипотеза – что ради него разбирали крышу.
– Ты всегда здесь жила, Дора?
– О нет! Здесь жила моя учительница музыки, сумасшедшая старуха, гениальная и совершенно невыносимая, которая заваривала гвоздику для ингаляций и швырялась в меня туфлями, когда я брала неправильную ноту. После ее смерти мне представилась возможность купить эту квартиру. Я тогда хорошо зарабатывала своей игрой. Мне казалось, это в порядке вещей. Я тогда не знала, что это был рай. Что такое рай, понимаешь только когда его утратишь, а что такое гнездо – когда из него выпадешь. Пошли попьем чаю, и за работу.
Хелен скинула сапоги, залезла с ногами в глубокое кресло и притихла. Дора уселась за пианино. Засучила рукава, тряхнула черными кудрями. Милена осталась стоять, положив руку на край клавиатуры, собранная, словно ей предстояло выступать в концерте. Белокурый ежик ее безжалостно остриженных волос лишь подчеркивал, в силу контраста, ангельскую красоту лица.
– Давай, Милена. Еще раз № 547.
– Хорошо. Я готова.
Дора мягко взяла первые аккорды, и, едва Милена открыла рот, вокруг нее сделалось то же, что всегда, когда она пела: сама природа воздуха и всех предметов преобразилась. У Хелен озноб прошел по коже.