Кругом люди поднимали кружки, чокались, обнимались. Хелен, у которой голова кружилась от пива и сутолоки, цеплялась за платье Доры, чтоб не потеряться. В праздничной толпе на глаза ей попался Голопалый, волочащий ногу, щербатый, но сияющий и приплясывающий от радости. Он узнал ее и крикнул, хлопая себя по животу и показывая на борова:

– Видишь, я же говорил! Эх, и попируем!

А немного погодя она попала в объятия доктора Йозефа, который приехал с Наполеоном. Он, видимо, уже знал про Милоша, потому что крепко обнял девушку и ничего не сказал, только глаза у него влажно блестели.

Когда стемнело, на ступенях театра установили микрофоны, и стали выступать музыканты. Около полуночи на крыльцо вышла Милена, одна, в голубом платье, в котором Хелен ее еще не видела, и запела:

Все замерли. Кто был в шапке, фуражке, берете – обнажили головы, и тысячи голосов слились, вознося к небесам незатейливую мелодию. В первый миг у Хелен так сжалось горло, что голос пресекся, потом стало отпускать:

пела она вместе с Дорой, обнимавшей ее за плечи:

пела она вместе со всеми, и это было ее возвращением, полным и окончательным, в мир живых.

Хелен проработала еще несколько месяцев в ресторане господина Яна, потом нашла более подходящее место в книжном магазине нового города. Там в последующие годы ей довелось порадоваться встрече со многими старыми друзьями, отыскавшими ее: как-то появилась Вера Плазил с мужем, распустившаяся на диво пышным цветом, а в другой раз, несколько недель спустя, перед самым закрытием – взволнованная до слез и совершенно не изменившаяся Катарина Пансек.

Милена Бах и Бартоломео Казаль и дальше шли по жизни рука об руку лучезарной неразлучной парой. Бартоломео блестяще учился и стал выдающимся адвокатом. Что же касается Милены, то она не обманула возлагавшихся на нее надежд. Дора нашла ей преподавателя пения и заставляла трудиться, не жалея сил. С годами ее природный голос окреп и установился, и она стала, как ей и прочили, несравненной певицей. Она выступала на самых престижных сценах мира, но никогда не забывала, кто она и откуда. И каждый сезон давала концерт в том самом театре столицы, где когда-то пела ее мать. Хелен уже за месяц до этого запасалась билетом и, верная старой дружбе, сидела в первом ряду.

Милена, даже с симфоническим оркестром за спиной, всякий раз улучала момент подать ей незаметный знак: «А помнишь интернатский двор? помнишь стылый дортуар и долгие, долгие зимы?» Потом взмывал ее голос, трепетно человечный, берущий за душу. Хелен давала подхватить себя этому голосу, такому знакомому и в то же время таинственному, и он уносил ее, словно корабль. И она плыла, а перед ней проходили картины, хранимые в тайниках души: темная спокойная река, текущая под мостом, многопудовая щедрая любовь утешительниц, чуть брезжащие воспоминания о родителях – вереница сменяющихся образов, и один неизменный: улыбающееся лицо мальчика с темными кудрями.

СМЕРКАЛОСЬ, и в садике было по-вечернему тихо. Хелен с наслаждением вдохнула медовый аромат ломоноса и неспешно сняла с веревки последнюю простыню. Ночь обещала быть теплой, и она не торопилась в дом.

– Мам, тебя! – вдруг позвал детский голос из открытого окна гостиной. – К телефону!

Хелен бросила корзину с бельем и побежала на зов. Девочка передала ей трубку и беззвучно, одними губами сообщила:

– Какой-то дядя.

– Спасибо, иди раздевайся, сейчас приду.

Басистый мужской голос был ей незнаком,

– Хелен Дорманн?

– Да, это я, – сказала Хелен, хотя уже несколько лет носила другую фамилию.

– Ну, здравствуй, Хелен! Это я, Октаво. Рад тебя слышать. Еле нашел.

– Октаво?

– Ну да, Октаво… Октаво, который у Паулы. Вспомнила?

Хелен медленно опустилась на стул. Когда же она последний раз виделась с Паулой? Сто раз клялась себе съездить к ней и сто раз откладывала на потом. Работа, дети, расстояние… А Октаво и вовсе потеряла из виду.

– О, Господи, – пробормотала она, – Октаво… Как ты, что? Мне так чудно, что у тебя голос взрослого мужчины…

– Я звоню из деревни, – сказал он. – Паула умерла. Я подумал, тебе надо сообщить.

Она выехала первым утренним автобусом. Всю дорогу ее осаждали воспоминания, и она даже не раскрыла захваченную с собой книжку. В кирпичном домике деревни утешительниц под номером 47 ее встретил Октаво. Хелен с трудом его узнала. Он был высокий и крепкий. Подбородок и щеки колючие.

– Заходи. Она там, наверху, на своей кровати. Такая умиротворенная, вот увидишь.