Справа до него донеслось:

– У этого человека четыреста тысяч франков! А слева:

Разве вы не знаете господина Шварца?

Известная поговорка в мрачно-шутливом тоне запрещает говорить о веревке в доме повешенного. Когда человека постоянно терзает боль, появляется масса слов, фраз, имен, дат и цифр, которые звучат для него так же, как рассуждения о веревке для родственников висельника.

На свете полно Шварцев, да и сумма «четыреста тысяч франков» может упоминаться в разговоре двух финансистов раз двадцать в течение часа. Тем не менее Андре остановился, чтобы взглянуть на соседей справа и слева. Услышанное имя поразило его вдвойне, цифра воскресила тяжелые воспоминания, а имя и цифра вместе взятые, мгновенно заставив Андре забыть о Париже и обо всех событиях последних дней, вернули его в Кан и обострили его мучения.

Соседа справа Андре не знал – так же, как и соседа слева. И пока молодой человек пребывал в полной растерянности, за его спиной высказалось третье лицо:

– Этот эльзасец совсем потерял из-за нее голову! Если бы красавица Джованна отказала ему, он бы пустил себе пулю в лоб!

В глазах у Андре потемнело.

Ведь Жюли на самом деле тоже звали Джованной. Кто-то недавно сказал: «Девушка с именами, которые кончаются на «а» и на «и»… Настоящее имя Жюли, его жены, которое она снова: взяла себе по совету Андре, было Джованна Мария Рени.

Но имелись ли тут основания для опасений или подозрений? Ведь это – просто цепочка случайных совпадений… Андре рассмеялся, как дитя, услышавшее совсем уж неправдоподобную сказку. Однако молодой человек все-таки оглядел неф: ему впервые захотелось увидеть жениха и невесту. Но пару, стоявшую на коленях перед алтарем, заслоняла от Андре массивная колонна.

Шварц! Четыреста тысяч франков! Как раз та сумма, которая находилась в кассе господина Банселля!

– Тихо, тихо! – прокатилось по храму. – Тихо!

И действительно – в соборе воцарилось молчание, ибо в дверях ризницы появился служитель и ударил об пол древком своей мирной алебарды. После этого заговорил священник… Шварц! Они сказали Шварц! Человека, которому Андре доверил свои письма на острове Джерси, тоже звали Шварцем.

– Они уже слали друг другу весточки, когда он ездил по делам на Джерси, – заявил последний собеседник.

Андре ошалело взглянул на него.

– Слышите? Слышите? – зашептались собравшиеся. – Он сказал «да»!

Андре не разобрал, произнесла ли «да» женщина, но ее голос, такой тихий, что соседи молодого человека ничего не разобрали, поразил несчастного чеканщика. Голова Андре поникла; на его плечи словно лег тяжкий груз. Мэйнотт безумным взглядом окинул окружающих и в яростном порыве ринулся вперед, к узорной решетке между двумя колоннами. Оттуда можно было видеть церемонию.

Грубо расталкивая на своем пути мужчин и женщин, Андре, с налитыми кровью глазами и побелевшими губами твердил задыхающимся голосом:

– Это не она! Вы лжете! Вы лжете!

В Париже очень боятся эпилептических припадков; тем не менее зеваки охотно останавливаются, когда можно на них поглазеть. Это вроде как бесплатные спектакли – вдобавок к тем, что устраивают в дни национальных праздников. Люди мгновенно обступили Андре, он приковал к себе множество взоров.

В уголках его рта появилась пена. Страж с важным видом принялся наводить порядок. Госпожа Кутан обратилась к господину Жонасу:

– В прошлом году на балу в Тиволи один взбесившийся англичанин покусал трех пожилых модисток и левретку.

Но задолго до того, как страж порядка занялся толпой, Андре сумел пробиться к решетке. Обеими руками он вцепился в прутья и устремил напряженный взгляд, полный отчаяния и надежды, на балюстраду, за которой находилась коленопреклоненная пара. Ему был виден только мужчина: это и впрямь был Ж.-Б. Шварц. Из груди Андре вырвался хриплый стон. Невесту заслонял священник…

Несчастный чеканщик снова повторил:

– Это не она!

Но в следующий миг священник, отступив на шаг, перестал заслонять новобрачную, чье задумчивое и изумительно красивое лицо под флердоранжевым венком потрясло Андре.

Пальцы молодого человека разжались. Отчаянный крик вырвался из его груди, и он рухнул как подкошенный.

Услышав этот вопль, Жюли Мэйнотт, Джованна Мария Рени, или госпожа Шварц, ибо отныне ей было суждено носить это последнее имя, подняла голову и посмотрела в ту сторону, откуда донесся шум. Ее чудесные огромные глаза были полны глубокой тоски и вместе с тем тихого смирения. Она была красива, как и прежде. Нет, еще более красива…