— Прости, ma petite, пожалуйста, прости меня, но Примо все ещё сопротивляется мне, а я недостаточно напитался. Я не могу одновременно питаться и держать его, но ты можешь напитаться за меня. Ты можешь дать мне то, что мне надо, ma petite. Прошу тебя, умоляю, не отказывай мне. Если я выпущу его из-под контроля, он растерзает этих женщин. Он считает, что они его унизили. Прошу тебя, ma petite, услышь меня и пойми, что я говорю только правду. Помоги!

Он резко оборвал контакт, и я мельком увидела ярость Примо, пронзающую похоть, которую внушал ему Жан-Клод. Примо был как пьяный, продолжающий драться, вырываться из держащих рук.

— Чтоб тебя, Жан-Клод! — шепнула я.

Байрон тронул меня за руку:

— Эй, не падай в обморок.

Я открыла глаза, и эти его серые были рядом со мной. Близко-близко. Не знаю, что было у меня в глазах, но он отскочил как обожжённый. Его глаза чуть расширились, и голос прозвучал с придыханием:

— Мне не нравится выражение твоих глаз. Оно тебе не свойственно.

Я потянулась к нему, и он отступил. Я двигалась вперёд, а он отступал, и потому я соскользнула со стула, а он на миг сел на пол, не сразу поднявшись. Я осталась на полу, но подол его халата удержала в руках. Ткань натянулась, отходя от его тела, и я увидела, что под халатом что-то надето, но не много. Это была похоть, но не просто, а голод похоти, будто секс — еда. Я-то думала, что в этом смысле ardeur самое худшее, но сейчас было… ещё хуже. С той только разницей, что ardeur с самого начала был мне слегка подвластен в том смысле, что кто-то мог мне не нравиться или даже помочь мне одолевать ardeur. А сейчас было не так. Все неважно. Голод такой первобытный, что все неважно.

— Анита, помоги! — вскрикнул Жан-Клод у меня в голове. Он назвал меня настоящим именем, и отчаяние его резануло как нож.

И отчасти это отчаяние проникло в мой голос.

— Прости, Байрон, но Жан-Клод вот-вот выпустит Примо из-под контроля. Ему нужна еда.

— И кому придётся быть этой едой? — спросил он с ноткой страха в голосе.

Мне пришлось закрыть глаза и сделать глубокий вдох:

— Времени нет.

— Я не дам тебе вырвать мне горло только потому, что мастер ухватил кусок не по зубам.

Я покачала головой, не открывая глаз.

— Не бойся, Байрон, пожалуйста, это разжигает зверя. Я предлагаю тебе ardeur. — Я открыла глаза и посмотрела на него. Он отступил от меня, насколько позволял натянувшийся халат. В голосе у меня начинали проскальзывать рычащие нотки, когда я сказала: — Но предложение ограничено по времени. Или иди сюда, или слово «еда» перестанет быть эвфемизмом.

Очень забавное у него сделалось лицо.

— Ты имеешь в виду секс? Настоящий? Без всяких эвфемизмов?

Будь у меня время, я бы позабавилась.

— Да.

— Рыбонька, что ж ты сразу не сказала?

Он направился ко мне, развязывая на ходу пояс и сбрасывая халат. На нем были только тончайшие стринги, а все остальное — очень бледное тело. Мускулы, которые он нарастил меньше чем за месяц, играли под кожей, когда он упал на колени передо мной.

— Кто сверху? — спросил он с улыбкой.

Я положила руки на обнажённые бледные плечи, и от этого прикосновения улыбка растаяла.

— Я сверху.

И я толкнула его на пол.

Байрон повалился на спину, я оказалась на нем верхом, руки прижимали его запястья к полу. С себя я сорвала только бельё. Прелюдии не было — не было ни времени, ни необходимости. Всюду, где я его касалась, я чуть подпитывалась. Голая кожа — все, что мне было сейчас нужно, но это было питание далеко не полное. Недостаточное. Я прижалась ртом к его губам, сунула язык ему в рот, и снова кормилась, и снова мало. Я прижалась к нему телом, но на нем все ещё были эти плавки. Тогда я отпустила его руку, и она тут же нашла край плавок.

— Сорви, — сказал он, и голос у него был более глубокий, более настоящий, чем обычно.

Я рванула материю прочь, и вдруг он голый упёрся в меня, не вошёл внутрь, а прижался, и он был тёплый. Тёплый от чужой выпитой раньше крови. Ощутив, как он упирается в меня, я вскрикнула.

— Анита? — спросил Натэниел. Он вошёл и встал как можно дальше от нас, где я могла его видеть. — Это как ardeur, только ещё хуже, сильнее.

Вид у него был почти перепуганный, а в руках он держал охапку салфеток в пакетах.

Я хотела бы извиниться, или сказать что-то цивилизованное, но Байрон подо мной шевельнул бёдрами, и это слабое движение вернуло моё внимание к лежащему подо мной мужчине. Глаза его потемнели, как небо перед бурей. Глядя в них, я удивлялась, как я могла вообще счесть их нежными. Он столько времени проводил, изображая обаятельного юношу, которым был когда-то, но сейчас по этим глазам я видела, насколько он взрослый.

— Делай меня, — сказал он, и потом тише: — Делай, делай.

Он повторял снова и снова, тише и тише, пока дыхание его не стало шептать: