— Прошу прощения.

Я повернулась к Реквиему:

— А теперь просто выкладывай, что ты должен мне сказать. Без предисловий и объяснений.

— Тебе это не понравится.

— Мне это уже не нравится. Давай, Реквием, рассказывай.

У меня начинала болеть голова. Не знаю, от потери крови, или от напряжения, или от чего ещё, но боль начинала биться где-то за глазами.

— Он думал, что если дело обернётся настолько плохо, насколько это возможно…

— Опять играешь словами. Говори прямо.

Он вздохнул, и будто весь джип отозвался эхом.

— Если тебе придётся утолять ardeur или если проснётся зверь, мы двое почти наверняка сможем выжить в этом нападении, не нанося тебе травм.

— Ты не все сказал.

— Я сказал достаточно.

— Выкладывай все. Я хочу знать все.

— Нет, — вмешался Грэхем. — Судя по твоему тону, не хочешь.

— Веди машину и не мешай. — Я повернулась обратно к вампиру: — Говори остальное.

Он снова вздохнул, и джип отозвался ему, как живой.

— Голосовые трюки засунь куда подальше, а то ты меня действительно выведешь из себя.

— Приношу свои извинения, это у меня машинально: видя рассерженную женщину, пытаться её успокоить любыми средствами.

— Говори, Реквием, мы уже почти на кладбище. И я хочу услышать все до того, как выйду из машины.

Он сел ещё прямее, очень официально.

— Из всего клуба мы были признаны наиболее подходящими кандидатами, чтобы попытаться перевести насилие в соблазн, если возникнет необходимость.

— Он слишком высокого мнения о вас или слишком низкого обо мне.

— Последнее неправда, и ты это знаешь, — ответил Реквием.

Я вздохнула:

— Скажем, что так я сегодня себя чувствую.

Грэхем высказал это вслух:

— Ты себя чувствуешь безнравственной шлюхой за то, что оприходовала Байрона.

Я глянула на него:

— Можно сказать и так.

— Это точное выражение твоего самоощущения, — сказал он уверенно.

— Ты уверен?

— Судя по тому, как ты держишься — да. Кроме того, мне известна твоя репутация. Если кто и может устоять перед соблазном, так это ты.

— Все мне это говорят, но что-то я последнее время не замечаю за собой такой стойкости.

— При дворе Бёлль Морт я веками жил в компании тех, кто был сильнее меня, Анита. И я лучше других знаю, как надо было каждую ночь биться за своё существование, чтобы тебя не поглотила сила этих других. — Он помолчал, потом шёпот его наполнил тёмный салон: — Если не соблюдать осторожность, их красота станет для тебя небом и адом, ты предашь любой обет, изменишь любой верности, отдашь сердце, ум, тело и бессмертную душу, чтобы пробыть возле них хотя бы ещё одну ночь. А потом придёт холодная ночь, через сто лет после того, как истощится страсть и ничего не останется, кроме пепла, ты поднимешь глаза и увидишь, как на тебя смотрят, и тебе этот взгляд известен, ты его уже видел. Ещё сто лет, и кто-то смотрит на тебя так, будто ты — само небо, но в сердце своём ты знаешь, что не небо ты несёшь в себе, но ад.

Я не знала, что на это сказать, а Грэхем нашёл слова.

— Теперь я знаю, почему тебя назвали Реквием. Ты поэтичен, но охренительно мрачен.

В этот миг я была с ним полностью согласна.

Кладбище «Сансет» представляло собой сочетание нового и старого. Большие статуи ангелов и плачущих дев чередовались с современными плоскими камнями — куда менее интересными. Но все равно кладбище это оставалось местом упокоения богатых и знаменитых, вроде нашей известной семьи пивоваров Бушей.

В своё время Эдвин Алонсо Герман был весьма важным человеком, и, судя по памятнику, он был того же о себе мнения. Монумент возвышался в темноте крылатым гигантом. Света хватало, чтобы разглядеть ангела с мечом и щитом, который будто сейчас вынесет решение, и оно тебе не понравится. Конечно, может, это мне только сегодня так казалось.

Больше дюжины народа ждало меня на мощёной дорожке — в основном адвокаты, хотя было достаточно родственников, чтобы едва не затеять драку, как только я представилась и кратко объяснила, что буду делать. Я стала с некоторых пор заранее говорить, что буду использовать мачете и обезглавленных кур — по двум причинам. Однажды слишком ревностный телохранитель очень богатого человека чуть не застрелил меня, когда я вытащила большой нож. На другом кладбище, где я работала по заказу одного исторического общества, секретарша этого общества налетела на меня и попыталась спасти бедных птичек. Оказалось, что она веганка — это вроде озверевших фундаменталистских вегетарианцев. Я потом радовалась, что не надела пальто, потому что ношу только кожаные.

Сегодня тоже было достаточно прохладно, чтобы надеть пальто. Обычно в октябре в Сент-Луисе теплее. А может, это сегодня мне казалось холодно в лоскутках вместо трусиков. В этом скудном бельишке меня удивили две вещи: во-первых, если преодолеть впечатление, будто что-то врезается в задницу, то не замечаешь неудобства, а во-вторых, эти полоски под короткой юбкой в холодную ночь ни хрена не греют. Никогда не ценила по-настоящему, насколько кусочек шелка или атласа греет задницу. Оценила сейчас, шагая по траве в сапожках и коротенькой юбочке, кутаясь в чужой пиджак, но стараясь не тыкаться лицом в воротник. Не хотелось повторять то, что произошло в машине. Я усилием воли пыталась тепло торса загнать вниз и жалела, что не взяла пиджак у кого повыше. Он бы не так хорошо смотрелся, зато закрывал бы задницу.