Арнет сидела на поребрике. Галогеновые лампы давали достаточно света, чтобы виден был цвет её костюма — коричнево-бордовый, как и там, в квартире. Я бы в таком наряде выглядела тошнотворно, но цвет подчёркивал оттенки её стриженых волос, которые не были бы видны в чёрном или темно-синем. Арнет сидела, охватив руками колени — не прижимая к груди, но даже издали видно было, что счастьем она не искрится.

Я сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и продолжала идти к ней. Ну никак мне этого не хотелось. Не дойдя до неё пару шагов, я спросила:

— Здесь не занято?

Она дёрнулась и обернулась ко мне. Протёрла лицо, пытаясь скрыть слезы.

— Только этого не хватало, — сказала она. — Подловила, как я реву. Теперь точно будешь считать меня неудачницей.

Она не сказала, что мне можно здесь сесть, но и не сказала, что нельзя. Я решила сесть. Достаточно близко, чтобы можно было говорить тихо, но не так, чтобы вторгаться в её личное пространство сверх необходимого. Садясь, я похвалила себя, что надела джинсы, кроссовки и футболку. Вполне подходящий костюм для сидения на тротуаре.

— Что случилось, Арнет?

— Ничего.

— Хорошо, так чего же ты на меня злишься?

Она покосилась на меня:

— А тебе не все равно?

— Нам вместе работать.

— Знаешь, любая другая женщина начала бы издалека. С лёгкой болтовни.

— Зебровски дал мне меньше пяти минут. Болтать нет времени.

— Почему так мало?

— Нам надо ехать.

— Ты знаешь, где Эвери Сибрук?

— Нет, но придумала, кого спросить.

Она отвернулась и покачала головой:

— А как ты нашла этих, кого спрашивать? Не через полицию.

Я нахмурилась, но она этого не видела:

— К чему ты это?

Она облизала губы, колеблясь, потом сказала:

— Сколько бы лет я ни работала копом на преступлениях этого вида, никогда не смогу понимать монстров так, как ты. — Она снова отвернулась было, но почти тут же стала снова смотреть на меня. — С ними надо трахаться, чтобы работать не хуже тебя?

Я вытаращила глаза:

— Боже мой, неужто ты злишься, что я встречаюсь с Натэниелом, а у тебя не получилось?

— Я тебя видела вчера в клубе.

Было в моей жизни время, когда я сказала бы: «В Запретном плоде?», но прошли времена, когда я выдавала информацию.

— А что за клуб?

Её глаза вдруг стали глазами копа — может быть, чуть более враждебными, чем надо, но холодными и такими, будто меня насквозь видят. Наполовину это было правдой, наполовину ложью. Она не столько знала, сколько показывал этот взгляд, но больше, чем я хотела бы.

— Анита, не финти.

Так-так, переходим на имена.

— Финтить я не слишком умею, Джессика, а потому и делаю это редко.

Она сильнее сжала руками колени. Наверное, чтобы не вцепиться в меня.

— Ладно, в «Запретном плоде». Я там тебя вчера видела.

Я ничего не выразила на лице, потому что у меня хватило времени собраться. Я только заморгала и слегка ей улыбнулась — благожелательной, пустой улыбкой. А под черепом у меня вертелись мысли. Сколько она видела в клубе? Сколько она помнит? Видела она выступление Примо?

Я чуть не сказала: «А я тебя не видела», но не стала помогать ей заполнять пробелы.

— Значит, ты меня видела в «Запретном плоде». У меня роман с его владельцем.

Она отвернулась к припаркованным машинам — а за ними стоял фургон телевизионщиков. Постовой, который все ещё натягивал жёлтую ленту, чтобы отгородить парковку, уставился на фургон. Не надо ли предупредить Зебровски?

Арнет повернулась и крикнула:

— Маркони! Пойди скажи Зебровски, что телевидение приехало.

— Твою мать, — сказал Маркони с неподдельным чувством и пошёл к входной двери.

Смотри ты! Похоже, я только подумала, и кто-то тут же сделал то, о чем я подумала. Класс. Я постараюсь использовать эту силу только для добрых дел.

Она снова обернулась ко мне:

— И как у тебя получается крутить роман с ним и с Натэниелом одновременно?

— Везение, я думаю.

Если бы взгляды могли ранить, этот бы сделал во мне дырку.

— Это не ответ, это уход от ответа.

Я вздохнула:

— Послушай, Джессика, на этот конкретный вопрос я тебе отвечать не обязана. С кем я встречаюсь, почему и как — совершенно тебя не касается.

Светло-карие глаза потемнели. Я поняла, что это они у неё такие, когда она в ярости.