Нижняя часть её лица была алой маской.

Я кивнула и подняла ружьё, упирая приклад в бедро, а не в плечо.

— Знаю, — сказала я.

— Не надо! — произнесла она и выставила руку вперёд.

Я выстрелила ей в лицо с расстояния меньше двух футов. Лицо исчезло в брызгах крови и клочках мяса. Тело её село очень прямо, долго так просидело, и я спустила курок, направив ствол ей в грудь. Она была хрупкой, мяса на ней было мало, и я пробила дыру с одного выстрела.

Голос Мендеса прозвучал в наушниках:

— Нам полагается быть хорошими парнями.

— Заткнулся бы ты, Мендес, — сказал Юнг голосом более сдавленным и хриплым, чем надо бы.

Я склонилась к нему.

— Посмотри, как там Мельбурн, — шепнул он.

Я не стала спорить, хотя знала наверняка, что это бесполезно. Попытавшись нащупать пульс на шее, я наткнулась на рваное кровавое мясо. Ковёр под ним пропитался кровью как губка. Они не стали даже пить, просто разорвали ему шею, чтобы убить.

— Как он? — спросил Юнг.

— Хадсон! — позвала я.

Хадсон уже был рядом, и я встала, предоставляя ему самому сообщить Юнгу дурные вести. Не моя это работа — сообщать тяжёлые вести раненым. Не моя работа.

Я вышла на середину комнаты. В холле послышалось движение, и от меня потребовалось усилие всей моей воли, чтобы не выстрелить в пришедших санитаров. Хадсон вызвал их по рации, но я не слышала. Чертовски напряжённая выдалась ночь.

Они бросились к раненым со своими ящиками и сумками, и я отошла вглубь комнаты, потому что больше мне было делать нечего. Над человеческой смертностью у меня власти нет. Вампиры, иногда оборотни, но не простые смертные. Их я не знаю, как спасать.

— Как ты могла сделать такое, глядя ей в глаза?

Я обернулась к Мендесу. Он уже снял маску и шлем, хотя — спорить могу — это было против правил, пока мы не вышли из здания. Прикрыв микрофон рукой, чтобы никто не услышал случайно о чьей-то смерти, я ответила:

— Она перегрызла горло Мельбурну.

— Она говорила, что другой вампир её заставил. Это так?

— Может быть, — сказала я.

— Так как же ты могла её просто застрелить?

— Потому что она виновна.

— Кто же это умер и оставил тебя судьёй, присяжными и па… — Он замолчал, не договорив.

— Палачом, — договорила я. — Исполнителем. Истребителем. Строго говоря, правительство страны и штата.

— Я думал, мы — хорошие парни, — сказал он, и это был голос ребёнка, который вдруг узнал, что добро и зло иногда не так противоположны друг другу, как две стороны монеты. Бросишь её одной стороной — добро, другой — зло. Но бывает, что это зависит от того, с какой ты стороны ружейного ствола.

— Так и есть, — ответила я.

Он замотал головой:

— Ты — нет.

Нет у меня оправдания для того, что я потом сказала, кроме того, что он задел мои чувства и высказал вслух то, о чем я только начинала задумываться.

— Если ты не выдерживаешь жара, Мендес, уматывай из кухни к трёпаной матери. Найди себе конторскую работу. И что бы ты ни сделал, но прямо сейчас отвали от меня ко всем чертям.

Он уставился на меня.

— Мендес, пойди подыши на улицу. Это приказ, — сказал Хадсон.

Он глянул на нас обоих неприязненно, потом направился к двери. Хадсон проводил его глазами, потом повернулся ко мне.

— Он не имел этого в виду.

— Имел.

— Он не понимает, что ты делаешь.

Я вздохнула:

— Это верно.

— В кино у вампиров мирный вид. А здесь ничего мирного не было.

— Я не мир приношу, сержант. Я приношу смерть.

— Ты больше спасаешь жизней, чем отнимаешь.

— Хотелось бы так думать.

Он хлопнул меня по спине — кого-нибудь из своих он бы обнял, но я это восприняла как комплимент, которым этот жест и был.

— Вы отлично сегодня работали, Блейк, и не позволяйте никому вам этого замутить.

— Спасибо, — сказала я.

— Что-то вы не слишком убеждены в этом.

— Я вам скажу, сержант: через какое-то время устаёшь убивать тех, кто молит о пощаде.

— Они вампиры, они и без того мертвы.

Я покачала головой и улыбнулась:

— Хотела бы я в это верить, сержант Хадсон, очень хотела бы.

Санитары стали уносить раненых. Мельбурна они оставили на месте, но девушку с кровати забрали. Они сортировали материал, забирая только тех, кого ещё можно спасти, мёртвые никуда не денутся. Во всяком случае, те мёртвые, что в этой комнате.