Шрифт:
— Да потому, что у него не было лезвий, — возмутилась миссис Ривз. — Я была уверена, что ты не станешь возражать…
— А вот я возражаю! Какая-то чертова баба скребла, верно, себе под мышками моей бритвой и до того затупила ее, что она стала хуже перочинного ножа.
— Это, наверно, Марсель, — пропела миссис Ривз.
— Но мне-то чем бриться? — взревел мистер Ривз. — Черт бы вас всех побрал!
— Джон!
Молчание.
Мистер Ривз, чувствуя, как стягивает лицо под высыхающей на коже мыльной пеной, тихонько прикрыл дверь в ванную.
Не надо все-таки портить первое утро.
Вопреки своим прогнозам, мистер Ривз не чувствовал никакого аппетита: он съел лишь половину пикши, яичницу с беконом из двух яиц и гренки с джемом. Никакой каши — от одного ее вида его начинало мутить. Зато он проглотил изрядное количество чая. Он уже заканчивал завтрак, когда в комнату изящно вплыла миссис Ривз, все еще сетуя на то, что весь день у нее пошел кувырком.
— У меня столько дел, — со вздохом укоризны произнесла она.
— Я вижу, ты все мучаешь себя этой диетой, — заметил мистер Ривз, стремясь переменить тему и видя, что его супруга ограничилась половинкой грейпфрута без сахара и чашкой слабого чая.
— В наше время просто необходимо следить за собой, — несколько свысока пояснила миссис Ривз. — Разве можно распускаться? Это наш долг по отношению ко всему человечеству — выглядеть как можно лучше. Я была бы счастлива, если б мне удалось убедить тебя быть более осторожным в выборе пищи — пивные дрожжи и сырая морковь необычайно полезны. А ты, мой дорогой, стал чуточку полноват.
— Ерунда! — изрек мистер Ривз, слегка покраснев от этого намека на его округлившийся живот. — Не верю я ни в какую диету. Все это выдумки Голливуда. Только пищеварение расстраивается да нос становится красным и портится настроение. Добрая половина большевистских идей — от диеты. К тому же в нашем возрасте немного солидности не помешает. Накопления всегда пригодятся на случай болезни.
— Это в твоем возрасте! — Теперь покраснела миссис Ривз. — Дорогой мой Джон, ты, видимо, забыл, что, когда родился Бейзил, мне было всего восемнадцать лет.
— Восемнадцать?! — Мистер Ривз в изумлении уставился на нее. Должно быть, он вспомнил другую цифру, но одновременно вспомнил и о том, что с дамами о хронологии не спорят. — Хм!
Мистер Ривз надел очки и принялся листать «Дейли телеграф». На протяжении многих лет мистер Ривз читал утреннюю газету в поезде девять ноль пять, среди покачивающихся котелков, дыма вересковых трубок, шуршанья переворачиваемых страниц и бессвязных фраз, которыми обмениваются взрослые люди, сообщая друг другу по секрету то, о чем все — не только они — уже успели узнать из газет. И вот то ли из-за отсутствия этого привычного окружения, то ли с похмелья, но мистер Ривз никак не мог приступить к внимательному и неторопливому чтению газеты, о, чем он так давно мечтал, как об одном из удовольствий, уготованных ему новой Золотой эрой.
— А где Марсель? — осведомился он, пронизывающим взглядом посмотрев поверх очков на жену.
— Она еще не встала, душа моя.
— Это почему же? Уже без четверти десять.
— Но ведь она еще совсем ребенок, — мягко возразила миссис Ривз. — Ей необходим сон.
— В таком случае она должна раньше ложиться. Кто поздно встает, тот все упускает в жизни. Когда ты настаиваешь на том, что ей надо выдать ключ от дома, или смотришь сквозь пальцы на то, как она кривляется перед целым табуном юнцов, — тут ты не считаешь ее ребенком!
— Ах, Джон! Не будь тираном! — промяукала миссис Ривз. — К молодежи надо относиться нежно и снисходительно. Им нужно давать свободу. Если вмешиваться в то, с кем они дружат, или в их сердечные дела, можно только подтолкнуть их к тому, от чего так хочется уберечь.
— Возможно, возможно, — сказал мистер Ривз, слегка сбитый с толку столь неожиданным проявлением здравомыслия у собственной жены. — Но только ты позволяешь им делать все, что взбредет им в голову, а потом говоришь, что об этом ни в коем случае не должен знать папа, потому что папа этого не поймет, а вот мамочка понимает. Почему ты завела такой порядок в доме, почему дети никогда ни с чем не приходят ко мне? Меня ставят перед fait accompli [2] , и если это какая-нибудь глупость, которой я вынужден положить конец, тебе достается вся благодарность, а мне — все обиды.
[2] Совершившийся факт (франц.).
— Ах, Джон, ты же знаешь, что это не так. Я чуть не с колыбели всегда внушала им, что нужно любить и уважать отца.
— И одновременно все делала для того, чтобы они не проявляли этих чувств.
— Джон!
Почувствовав, что он зашел слишком далеко, мистер Ривз поспешно воздвиг заслон из «Дейли телеграф» и укрылся за него. С чего это он вдруг так разошелся? Он заметил, что даже руки у него слегка дрожат от досады. Должно быть, это проклятый Бон 1919-го года превращает человека в комок нервов. Жаль. Только бы не испортить свой первый день Свободы. Извиниться?