Место друзей уже заняли новые кандидаты, такие же тихие и заранее согласные с приговором.

Йохо сжал кулаки:

"Я и один справлюсь. Хотя почему - один? Надо собрать наших, соорудить Коллегию. Вот так. Или трибунал. Мы разберемся со всеми, пригласим великих исторических деятелей. Главных преступников - Ульянова, Джугашвили, Курдюмова - я возьму на себя по праву первенства… но право первенства соблюдается во всем, и поэтому…".

Он присмотрелся к ненастоящим и не нашел, кого хотел. Пришлось поднатужиться, и вот ему явилась долгожданная пятерка. Все пятеро, как были взяты из жизни, предстали в каких-то робах - не то больничных, не то арестантских. Очередь почтительно расступилась, ибо все понимали, кто и зачем пожаловал; Фалуев, так и не отучившийся от милосердия, поддерживал Двоеборова, который почему-то еле передвигался; Лебединов с удрученным лицом остановился чуть в стороне от товарищей; Боков и отец Михаил вышли последними.

Однако Йохо не сразу взялся за дело. Многие возможности раскрылись перед ним, как если бы он унаследовал силу Яйтера и силу Зейды. И силу их отпрыска - не исключено, что превосходившую родительскую. Поэтому Йохо метался и пребывал в нетерпении: хотелось сделать и это, и то. Ему даже некогда было толком погоревать. Отчасти он заразился неистовством Яйтера, но разум не уступил и сделался яростным регулировщиком, размахивал полосатой дубиной, направлял волевые потоки.

А потому Йохо повременил с отцами, заставил их дожидаться в приемной возле парадного подъезда, и прежде суда во всех подробностях представил себе Ангела Павлинова, приставленного к Дитятковскому. Ангел растолкал очередь и вышел вперед.

– Мне нужны списки, - властно изрек Йохо.
– Всех наших. Они должны быть у гебиста в голове. Или место, где они лежат. Иди и смотри, прочти и запомни.

Ангел исчез.

Йохо бухнулся на табурет, стараясь не смотреть на Яйтера. Подумав, развернулся и сел спиной. Теперь он и Зейду не видел, и детская голова не маячила, не отвлекала.

Только сейчас, при виде родителя, Йохо вполне осознал свою власть.

Он вдруг наполнился нехорошим торжеством, которое выразилось почему-то шутливо, даже несколько истерично. Как будто председательствуя на летучке, Йохо задорно осведомился:

– Какие будут пожелания? претензии?
– Он помолчал и выдавил: - Здорово, батя.

– Здравствуй, - ответил Константин Архипович.

– У нас не может быть пожеланий и претензий, - тонким, несвойственным ему в жизни голосом, пропищал отец Михаил.
– Мы можем хотеть лишь одного: суда. Мы не можем желать приговора и не влияем на него.

Йохо отмахнулся:

– Влияете.

Священник ничего не сказал.

– Ну?
– настаивал Йохо.
– Сейчас вы будете пожинать посеянное. Вы… вы…

Он понес какую-то околесицу, то срываясь на высокопарный слог, то будничным тоном повторяя прописные истины. Таким же будничным тоном он выворачивал их наизнанку. Ненастоящие ничем не реагировали на его речи, они стояли столпами и утверждали некую истину, которую Йохо, как ни успел насобачиться в оккультной механике, пока не нащупал.

– Батя, - позвал он, когда выдохся.
– Ты ничего мне не скажешь?

– Скажу, - голос Фалуева был выцветшим и равнодушным.

– Тогда говори!

– Люблю тебя, - голос не изменился.

– Ах, так, - выдохнул Йохо и обнаружил, что давно уже не сидит, а стоит.
– Ах, так.

Он пригнул голову и задышал, как паровоз. Он то урезонивал себя, успокаивал, то наоборот - взвинчивал. Может быть, плохо успокоил, а может быть, отменно взвинтил - результат был один: обезьяний визг, полившийся из горла.

– К черту!… - выкладывался Йохо.
– Поди к черту! поди ко всем чертям!… спасибо за любовь… исчезни, сгори, расплавься, испарись!…

От возбуждения он позабыл, как судить, и Фалуев стоял, как был - безучастный, готовый повиноваться.

– На это погляди! И на это!… - Йохо схватил его за руку и цапнул пустоту, но Константин Архипович послушался и посмотрел сперва на неподвижного Яйтера, потом на вспоротую Зейду.
– Это твоя любовь? Провались, сволочь!…

Тот упорно не исчезал и все глядел на тела. Казалось, они не производят на него никакого впечатления.

Явился Павлинов.

– Списки тут, - он постучал себя по лбу.
– Скоро здесь будут люди. Они уже собираются в путь. У них много оружия. Они выступают завтра в полдень.

Йохо прислушался к снежной буре, которая набрала силу, кривлялась за окном, ломилась внутрь, тупо гудела огромным, расплывшимся, заполнившим все мироздание шмелем.

– Ладно, некогда. В ад, - для полноты эффекта он, обращаясь к отцу, ударил в ладоши. Константин Архипович отступил на шаг и пропал.
– А вы живите, - он кивнул остальным, и те исчезли.
– И вы живите, - приказал он толпе; толпа испарилась, однако новые сразу начали проступать, проявляться, обрушиваться, вырастать и отслаиваться. Получилось отменно - он управился сам, и мог судить напряжением воли не хуже Яйтера.