Чуть дыша от волнения, Уилфрид Бромли Пикеринг осторожно вытянул вперед палец и стряхнул пыль с нижнего желтого лепестка. Именно в этот момент британские двадцатипятифунтовые пушки, стоявшие на позициях в отдаленном перелеске, дали залп, и майор, вздрогнув, поспешно прикрыл цветок ладонями, негромко проклиная сквозь зубы и артиллерию, и артиллеристов.

Когда земля перестала трястись, он снова вытянул мизинец и продолжил очищать лепестки от пыли.

Пчела – еще одно удивленное и удивительное существо, сумевшее пережить этот страшный день – заметила одинокий желтый цветок еще раньше майора. Старательно прядая крылышками, она как раз трудилась в самой середине его желтой чашечки в надежде на поживу, когда в непосредственной близости от ее владений появился палец добряка-майора. Очевидно пчела решила, что на сегодня с нее хватит беспокойства, причиненного неуклюжими и шумными людьми. Сердито загудев, она выкарабкалась наружу, спикировала и ужалила майора прямо в глаз.

Увы, последствия этой свирепой атаки оказались для Бромли Пикеринга самыми печальными. Он потерял на раненом глазу пятьдесят процентов зрения и мог теперь поставить крест на своей карьере военного, которая некогда представлялась весьма и весьма многообещающей. Майор Пикеринг был блестящим кадетом; восхождение по служебной лестнице тоже давалось ему легко. Уверенность, что он достигнет генеральского звания еще в молодом возрасте, никогда не оставляла его, а мечты о славе до такой степени вскружили ему голову, что уже в возрасте двадцати пяти лет он обдумал и заучил слова, которые произнесет на своем смертном одре. Пчела перечеркнула все его планы.

Война для майора закончилась в тот же день. Когда она закончилась и для всех остальных, Уилфрид Бромли Пикеринг, которому лишь чудом удалось остаться на военной службе, уже опускался на дно армейской жизни, словно напитавшееся водой бревно, неотвратимо тонущее в иле посреди старого пруда.

Да, он дважды получал повышения, но очередные звания приходили точно в срок, как акушерка перед родами – не раньше и не позже. К счастью, некогда владевшее им честолюбие тоже как будто ослепло: оно давало о себе знать все реже и реже и, наконец, умерло – умерло настолько незаметно, что почти никто не обратил на это внимания.

В Англии, в окрестностях Бэйсингстока, у полковника Пикеринга был чудесный дом на холме. В саду перед домом росли стройные молодые деревца, и он любил воображать, будто они осторожно заглядывают в окна спальни, когда там спят его внуки. Супруга полковника утверждала, что от переездов у нее начинается мигрень, поэтому она каждый раз провожала мужа служить на заморских территориях так, словно речь шла не о трехлетней разлуке, а о послеобеденной партии в гольф. Она и встречала его так же спокойно, без лишних эмоций, словно они не виделись не несколько весен и зим, а всего лишь несколько часов.

В Пенглин полковник прибыл, надежно похоронив в братской могиле свою воинственность, честолюбие и грандиозные замыслы. Вместо вышеозначенных качеств в нем развились доброта, мягкосердечие и полная неспособность кем-либо командовать. К тому же полковника снедали постоянные заботы о житье-бытье молодых солдат, которые в бумагах Военного министерства значились как «мобилизованные для прохождения срочной службы». Это был хороший термин, и полковник всякий раз испытывал наплыв отеческих чувств, когда новобранцы, высадившиеся с военно-транспортных судов, попадали в Пенглин. Ему казалось, что эти славные, хотя и несколько вялые молодые люди, каким-то образом компенсируют ему потерянный глаз.

С самого начала полковник дал своим офицерам и сержантам понять, что эти юноши оставили своих матерей и сестер вовсе не для того, чтобы здесь на них орали и муштровали; что они принадлежат к поколению, которому война далась тяжелее, чем многим, и требуют к себе тактичного, бережного отношения. И он был бесконечно благодарен судьбе за то, что ни один человек в Пенглине не погиб, во всяком случае – от пуль врага.

Именно поэтому утром того дня, когда пришел пакет с приказом Генерального штаба, предписывавшим, – а приказы штабов всегда что-нибудь да предписывали, – подготовить группу солдат для проведения учебно-боевых операций в джунглях на Малайском полуострове, полковник Уилфрид Бромли Пикеринг был до крайности взволнован. В приложенной к приказу инструкции говорилось, что в соответствии с решением главного командования подразделениям Британской армии, занятым несением гарнизонной службы в Сингапуре, должна быть предоставлена возможность (возможность – каково, а?!) пройти подготовку в условиях, максимально приближенных к боевым. В качестве лагеря был избран Баксинг, находившийся на восточном побережье полуострова, а полковнику было известно, что на протяжении последних трех месяцев в этом районе активно действовали банды партизан-коммунистов. Командиром первого двухнедельного учебно-боевого сбора назначался он, Уилфрид Бромли Пикеринг. Хорошо еще, что для практических занятий к группе обучаемых, в которую должны были войти по два десятка солдат из каждого тылового подразделения Сингапура, прикомандировывались целых три инструктора из подразделений, ведущих боевые действия в самых что ни на есть джунглях, а всего на сбор направлялось до ста сорока новобранцев.

В самом конце инструкции перечислялись солдаты пенглинского гарнизона, которым выпало отправиться с первой партией. Среди них был и слоноподобный сержант Фред Орган, вне всякого сомнения выбранный в Генеральном штабе кем-то, кто ни разу его не видел.

Дочитав приказ до конца, полковник Пике-ринг вздрогнул и заморгал здоровым глазом. Несколько успокоившись, он вызвал начальника штаба майора Каспера, который, закрывшись в соседнем кабинете, писал письмо матери.

– Да поможет нам Бог, Каспер, – сказал ему все еще потрясенный полковник. – Нас решили пустить в дело.

В этот же день Бриггу на стол положили денежный аттестат рядового Оксли, погибшего в засаде несколько дней назад. Брать с собой денежный аттестат на операцию никакой нужды не было, но Оксли, как видно, об этом забыл.

Бурая книжечка попала на стол Бригга потому, что именно он вел личное дело рядового Оксли, аккуратно занося туда количество использованных увольнительных и выданных пайков. Три первых страницы аттестата оказались накрепко склеены запекшейся кровью. Кровь походила на засохший соус, а подробности, которые интересовали Бригга, были как раз на второй странице.