– Где плакат? – спросил Любезноу, не оборачиваясь. Он уже совладал со своим голосом, который звучал теперь гораздо тверже, чем в первый раз. – Плакат на с-средину!

Повинуясь приказу, двое рядовых вынесли вперед плакат. Оба двигались нетвердым строевым шагом, который каждую субботу отрабатывали на красном глинистом поле.

– Покажите им плакат! – приказал сержант, и рядовые, разойдясь в стороны, подняли над головами шесты, между которыми было натянуто девственно-чистое полотно.

При виде плаката толпа негромко загудела. Любезноу, уже вскинувший к нему руку, чтобы произнести соответствующие слова, оглянулся и побагровел.

– Кретины! – выругался он. – Поверните его другой стороной!

Сконфуженные «знаменосцы» неловко описали окружность, явив безмолвствующим возмутителям спокойствия ту сторону своего транспаранта, где на китайском и малайском языках было написано, что в городе введено военное положение и что они должны как можно скорее разойтись по домам.

Из толпы раздался дружный смех. При этих звуках вся грязь – липкая, вязкая, ледяная слякоть, образовавшаяся в желудке Бригга после только что выпавшего там дождя пришла в движение и забурлила так, что он ощутил страх каждой клеточкой своего тела. Мятежники уже не смеялись, а кричали, и Бригг почувствовал, что развязка близка.

Ему казалось, что повстанцы вот-вот бросятся на них всей толпой, опрокинут, сомнут, затопчут, но он ошибся. Один из китайцев, вооруженный металлической пикой, вышел вперед и крикнул что-то на своем языке жидкой цепочке британских солдат.

– Капрал Брук, разоружите этого человека! – приказал Любезноу.

Бриггу показалось, что его сейчас вырвет прямо на дорогу, а Таскер с грохотом уронил винтовку и сумел поднять ее только с третьего раза.

Капрал Брук, стоявший в цепи третьим слева, смертельно побледнел. Его глаза за стеклами очков мучительно вытаращились, а ноги словно примерзли к асфальту, хотя тело уже подалось вперед.

– Разоружите мятежника, капрал Брук! – повторил Любезноу.

– Сейчас, сейчас, я как раз собирался… – беспомощно пробормотал капрал и пошел навстречу человеку с пикой. Бригг проводил его взглядом и вдруг вспомнил, как месяц назад они играли в крикет. Бледный как смерть Брук, одетый в белые шорты и белую сорочку, подавал неестественно медленно и вяло. Отбивающий легко отразил бросок, с силой послав красный мяч низко над землей, и Бригг сразу почувствовал, что он катится по траве прямо к нему. Теперь он снова – будто наяву – ощутил в пальцах шероховатую поверхность мяча, пережил лихорадочную радость при виде поскользнувшегося отбивающего, испытал азартный восторг, охвативший его, когда, коротко размахнувшись, он перебросил мяч Бруку, стоявшему ближе всех к «калитке». Длинные кисти Брука без особого труда перехватили мяч с первого отскока, а отбивающий все еще барахтался футах в шестнадцати от «города». Оставалось нанести последний удар, но Брук вдруг замер, сжимая в руках бесполезный снаряд. На него словно напал столбняк, и он даже рукой не пошевелил, чтобы сбить перекладину с колышков «калитки». Так он и стоял, будто замороженный, когда счастливый и недоумевающий отбивала вскочил с земли и в два прыжка достиг безопасного «города».

«Он не может, он не может, он не может сделать еще один шаг! – проносились в мозгу Бригга пулеметные очереди морзянки. – Он забыл, как это делается. Он не знает, как ему быть!»

Брук шел вперед словно лунатик, и мятежники примолкли, настороженно наблюдая за ним. В тишине раздавались только неверные шаги капрала, да хруст невзначай попавших под каблук камешков.

За два ярда от мятежника Брук остановился и замер, направив автомат прямо в грудь нарушителю. Оба стояли совершенно неподвижно, как в почетном карауле у знамени, и ничего не предпринимали. Совсем ничего. Ну просто ничегошеньки…

Бригг знал, что происходит с Бруком, как знали это и все его товарищи. Очередной «затык» в мозгах не позволял капралу произнести ни слова, не давал ему ни забрать у мятежника заточенный металлический штырь, ни выстрелить, ни даже моргнуть, чтобы стряхнуть с глаз застилающие их слезы страха.

И мятежник тоже увидел его состояние, увидел и понял все так же быстро, как поскользнувшийся на траве отбивающий. Его рука со страшной заточенной пикой дрогнула и двинулась назад в широком замахе.

– Бру-уки! – закричал Бритт. – Бру-уки-и!… Но ничто уже не могло остановить смертельного удара. Острый железный штырь вонзился длинному худому капралу в низ живота, и он, коротко вскрикнув, стал клониться вперед, переломившись пополам, как тонкое птичье перо.

Дрисколл, появившийся со своим отделением из-за ближайшего угла, убил мятежника выстрелом в лицо, а потом послал оставшиеся пули веером над головами толпы. Несколько пуль попали в цистерну с водой на крыше какой-то лавки, вода хлынула вниз и, пока повстанцы разбегались, подтекла под тело капрала Брука, смывая кровь в дренажную канаву.

– Ржавый гвоздь! – выкрикнул Дрисколл прямо в лицо Любезноу. – Ржавый гвоздь!

Они еще долго оставались в городе, где беспорядки возникали и успокаивались порой по десять раз на дню. Выпотрошенные грузовики и легковушки валялись на улицах, словно трупы, над которыми потрудились стервятники; полыхали новые пожары; гибли невинные и виноватые, и никто не осмеливался в одиночку ходить по широким улицам Сингапура. Солдаты из Пенглина проживали день за днем под трибунами стадиона «Золотой Мир» со страшной мыслью о капрале Бруке и о железной пике, вонзившейся ему в живот. Среди мрачной тишины, царившей в их полутемном убежище, разглагольствования Любезноу о тяготах и лишениях солдатской службы и о прекрасных парнях, которые погибали на его глазах, звучали особенно громко, и все ждали, что Дрисколл что-нибудь с этим сделает.