– Мне кажется…

Грузовик он услышал раньше, чем увидел. Услышал за спиной звук шумного двигателя – хищный рык, перерастающий в рев. Свет фар вырвал из полумрака грубые плиты стены. Джуд успел оглянуться и увидеть, что на них мчится пикап привидения. За рулем ухмылялся Крэддок, а два прожектора словно сверлили слепящим светом дыры из одного мира в другой. Колеса дымились.

Джуд просунул руку под согнутое тело Джорджии, бросил ее и свое тело вперед, прыгнул к дальнему концу туннеля.

Дымчато-голубой «шевроле» на полной скорости врезался в стену; раздался треск стали, ломающейся о камень. Грохот от удара обрушился на барабанные перепонки Джуда, в ушах у него зазвенело. Вместе с Джорджией он повалился на мокрый гравий – уже снаружи туннеля. Они откатились от дороги, свалились с обочины вниз, в кусты, и приземлились на росистый мох. Джорджия вскрикнула, в падении попала острым локтем Джуду в левый глаз. Он вляпался рукой во что-то мягкое и отвратительное – какую-то болотную жижу.

Пытаясь отдышаться, Джуд приподнялся и оглянулся. В стену врезался не старый пикап покойника, а оливкового цвета джип с открытым верхом. За рулем сидел темнокожий мужчина с коротко подстриженными седыми волосами и сжимал руками лоб. Лобовое стекло покрылось сеткой трещин, разбегавшихся из того места, куда мужчина ударился головой. Вся передняя часть машины со стороны водителя превратилась в куски смятой и покореженной стали.

– Что случилось? – спросила Джорджия слабым голосом.

Джуд с трудом разобрал ее слова – в ушах по-прежнему стоял высокий звон.

– Это призрак. Он промахнулся.

– Ты уверен?

– В том, что это призрак?

– В том, что он промахнулся.

Джуд встал на ноги, борясь со слабостью в коленях. Потом помог подняться Джорджии. Звон в ушах перешел в далекий вой и вскоре почти пропал. Зато стал слышен истерический, безумный лай его собак.

Забрасывая сумки в «мустанг», Джуд почувствовал, как в левой руке возникло медленное, глубокое биение. Оно отличалось от вчерашней тупой боли в том месте ладони, где он продырявил себя осколком диска. Он глянул на руку. Повязка сбилась и пропиталась свежей кровью.

За руль села Джорджия, а Джуд устроился на пассажирском сиденье с аптечкой первой помощи на коленях. Мокрые липкие бинты он снял и бросил на пол машины у своих ног. Стерильные салфетки, которыми он заклеил руку днем раньше, превратились в кровавый комок, и порез вновь непристойно зиял блестящим нутром. Рана раскрылась, когда Джуд убегал от пикапа Крэддока.

– Что ты собираешься делать со своей рукой? – спросила Джорджия и бросила на него короткий обеспокоенный взгляд, после чего снова обратила все внимание на дорогу.

– Что и ты со своей, – ответил он. – Ничего.

Он неловко прилаживал к ране свежие салфетки. Боль была такая, будто ладонь прижигали сигаретой. Кое-как соединив края раны, он обернул ладонь чистой марлей.

– У тебя и на голове кровь, – сказала Джорджия. – Ты знаешь?

– Угу. Царапина. Не обращай внимания.

– А что будет в следующий раз? В следующий раз, когда мы окажемся вдали от собак?

– Не знаю.

– Сейчас мы были в людном месте. В таком месте, думала я, мы в безопасности. В толпе людей, посреди бела дня – а он все равно угрожает нам. Как противостоять ему? Что нам делать?

Джуд повторил:

– Не знаю. Если бы знал, то уже сделал бы это, Флорида. Вечно ты со своими вопросами. Помолчи немного, хорошо?

Они ехали дальше. Только когда Джуд услышал сдавленные всхлипы – девушка изо всех сил старалась плакать беззвучно, – до него дошло: он назвал ее Флоридой вместо Джорджии. Это из-за ее вопросов, одного за другим, а еще из-за акцента «истинной дочери Конфедерации», который с каждым днем все ярче окрашивал ее речь.

То, что она старалась спрятать слезы, подействовало на Джуда сильнее, чем если бы она разрыдалась. Если бы, Джорджия плакала открыто, он мог бы ответить ей, а теперь ему казалось невежливым не уважать ее желание чувствовать себя несчастной в одиночестве. Джуд вдавился в сиденье и отвернулся к окну.

Солнце неумолимо палило сквозь лобовое стекло. Южнее Ричмонда, ошалев от жары, Джуд впал в тяжелый транс. Он пытался вспомнить, что он знал о покойнике, что слышал о нем от Анны, когда они жили вместе. Но думать было трудно, слишком трудно – все тело болело, в лицо бил солнечный свет, а со стороны Джорджии доносились тихие горестные всхлипы. В сущности, Анна почти ничего и не рассказывала.

– Я предпочитаю задавать вопросы, – говорила она, – а не отвечать на них.

Она дурачила его своими бессмысленными вопросами почти полгода.