Шрифт:
Сбоку Нечипоренко приписал красным фломастером: «Пишущему это Войно-Ясенецкому сорок восемь лет».
Чуть ниже написал он своими любимыми фиолетовыми чернилами:
«Известный финский писатель Оскар Парланд в своей книге вспоминает детство в Келломяках 1923–1925 годов:
„Роскошная Вилла Рено превращена была в пансионат. При пансионате Ванды Федоровны был огромный сад и парк, тянущийся по склону далеко вниз к берегу. На склоне было множество источников, заполнявших три больших овала, три пруда в окружении ирисов. Вода каскадами по белым каменным ступеням перетекала из одного пруда в другой. Внизу находился круглый пруд величиной почти с небольшое озеро в окружении серебристой ивы, тополей, лип и кленов. Сюда стекала вода из прудов на склоне. Посередине большого пруда был маленький остров, весь заросший сиренью и жасмином, они цвели попеременно. На берегу был причал, к нему была цепью с замком привязана маленькая гребная лодка“ (Оскар Парланд. „Знание и вживание“)».
«Прибыв в Енисейск, ссыльный Войно-Ясенецкий пришел в городскую больницу к хирургу Башурову, предложил свою помощь. Предстояла сложная операция. Стремительный и широкий взмах скальпеля, которым епископ Лука рассек брюшную стенку, привел Башурова в ужас: „Мяснику доверился… зарежет больного…“ Позже Башуров говорил: „Вы меня, профессор, напугали в первый раз, но теперь я верю в ваши приемы“. — „Это не мои приемы, а приемы хирургии. Если мне дадут книгу и попросят прорезать скальпелем строго определенное количество страниц, я прорежу именно столько и ни одним листком больше“. Башуров принес стопку папиросной бумаги. Епископ Лука проверил толщину листка, остроту скальпеля — и резанул. Проверили разрезанные листки. Их оказалось ровно пять, как и было заказано».
«Суд над врачами, несправедливо обвиненными во вредительстве, времен гражданской войны в Ташкенте. Общественный обвинитель — глава ЧК латыш Петере; Войно-Ясенецкий в числе медицинских экспертов.
ПЕТЕРС: Скажите, поп и профессор Ясенецкий-Войно, как это вы ночью молитесь, а днем людей режете?
ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКИЙ: Я режу людей для их спасения, а для чего режете людей вы, гражданин общественный обвинитель?»
«В девятнадцатом веке, — писал Нечипоренко химическим карандашом, невесть откуда взятым реликтом, — у людей была привычка писать письма. Писал их и епископ Лука. Некоторые письма его сохранились в его „деле“».
«При решении моей участи, может быть, Вы найдете возможным принять во внимание следующее мое пожелание, — писал он следователю Плешакову. — Уже за несколько месяцев до ареста во мне созрело намерение добровольно уехать из Ташкента куда-либо в деревенскую глушь. Помимо предвидения ссылки, я руководствовался при этом своим давнишним (еще в бытность земским врачом) стремлением работать в такой глуши, где нет врачей и моя помощь особенно нужна. Может быть, и теперь Вы найдете возможность отправить меня в одну из таких глухих местностей Средней Азии, куда опытные врачи не идут. Помимо хирургии, я могу заниматься глазными болезнями и достиг большого искусства в глазных операциях. Поэтому наиболее полезным мне представлялась бы работа разъездным окулистом в киргизской степи…»
«Второе письмо послал он следователю, лежа в тюремной больнице:
„Из первой ссылки, в которую я отправился здоровым человеком, я вернулся чуть живым инвалидом. Предстоящая мне вторая ссылка при очень плохом состоянии моего сердца равносильна для меня смертному приговору. Поэтому обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой о замене мне ссылки в Сибирь высылкой за границу. По своему характеру я совершенно чужд политической активности и хотел бы только на склоне дней своих лечить больных. Чтобы Вы этому поверили, я прошу отправить меня в Китайский Туркестан, откуда я ни в коем случае не смогу никуда уехать, так как ни переход через Гималайские горы в Индию, ни шестимесячный путь в Китай через пустыню Гоби совершенно невозможны при моем больном сердце. Конечно, если бы Вы имели доверие к моему честному слову архиерея и профессора, я просил бы лучше разрешения уехать в Персию, где я мог бы широко работать по хирургии. Я готов дать какие угодно ручательства моей полной политической лояльности и думаю, что в обмен на меня Вы могли бы получить осужденных в Персии советских граждан.
Прошу Вас не отказать в ответе на это мое ходатайство.
Епископ Лука Войно-Ясенецкий. 16 июля. Тюремная больница“».Ниже наклеен был ксерокс с припиской сбоку: «Телеграмма Калинину из Мурты. Начало войны. Епископу Луке 64 года»:
«Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку по такой-то статье в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где мне будет доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку. Епископ Лука».
«Иван Петрович Павлов в силу той же традиции, — сообщал химический карандаш амбарной книге, — тоже писал письма, в частности Бухарину и в Совнарком, „Боже мой, как тяжело теперь, — писал он Бухарину, — сколько-нибудь порядочному человеку жить в Вашем Социалистическом Раю“».
«В 1937 году епископа Луку арестовали в третий раз. В чем его обвиняли, он никогда никому не рассказывал. Допрашивали „конвейером“ тринадцать суток подряд. Вот как пишет об этом сам Войно-Ясенецкий:
„Этот страшный конвейер продолжался непрерывно день и ночь. Допрашивавшие чекисты сменяли друг друга, а допрашиваемому не давали спать ни днем, ни ночью. Я опять начал голодовку протеста и голодал много дней. Несмотря на это, меня заставляли стоять в углу, но я скоро падал от истощения.
У меня начались ярко выраженные зрительные и тактильные галлюцинации. То мне казалось, что по комнате бегают желтые цыплята, и я ловил их. То я видел себя стоящим на краю огромной впадины, в которой был расположен целый город, ярко освещенный электрическими фонарями. Я ясно чувствовал, что под рубахой на моей спине шевелится змей. От меня неуклонно требовали признания в шпионаже, но в ответ я только просил указать, в пользу которого государства я шпионил. На это ответить они, конечно, не могли. Допрос конвейером продолжался тринадцать суток, и не раз меня водили под водопроводный кран, из-под которого обливали мне голову холодной водой“».
«Когда Елена Валентиновна Жукова-Войно ездила к отцу в третью ссылку, он рассказывал ей о конвейере. Время от времени в следовательскую комнату врывался чекист, пестро наряженный шутом, изрыгавший отвратительные ругательства, глумился над верой заключенного, предрекал ему ужасный конец. Во время второго допроса конвейером допрашивавший чекист заснул, и разбудил его внезапно вошедший начальник следственного отдела. Опростоволосившийся чекист избил арестанта, бил ногами, обутыми в сапоги, потом назначил несколько дней карцера».