Шрифт:
— А вы знаете, — спросил Вельтман, — что и сам-то Нестеров побывал в Бутырской тюрьме? Его оттуда Луначарский вызволил.
— Знаю! — гордо ответствовал Нечипоренко.
«В Соловецком кремле висели лозунги: „Железной рукой загоним человечество к счастью!“, „Фронтов нет, а опасность есть“, „Держи порох сухим“».
«В 1929-м на Соловки приехал Горький. У заключенных вспыхнула надежда, что знаменитый писатель прекратит беззакония. Но лагерное начальство рассредоточило доходяг по „командировкам“, в кремле оставили тех, кто поприличнее. Их приодели, навели внешний лоск. Горький с комиссией ходил и восхищался гуманностью советского перевоспитания. Заключенные отводили глаза. Когда вел. гум…»
— Что это такое? — спросил Савельев, читающий нечипоренковскую тетрадь из-за плеча Урусова.
— Великий гуманист.
«…вступил в детколонию, навстречу ему выступил подросток с седыми волосами. „Хочешь правду?“ — спросил он. Горький хотел. Их оставили наедине. Писатель вышел часа через полтора, утирая платком слезы, и поспешил отплыть. Корабль еще не скрылся из глаз, как мальчика расстреляли. Горький на весь мир заявил, что вражеские измышления о Соловках лживы. Однако вскоре на остров прибыла комиссия из Москвы. Она провела дознание и пришла к выводу, что в беззакониях виноваты белогвардейцы и аристократы, большинство из которых, как грамотные, занимали административные посты. Расстреляли около трехсот человек. Палачи были пьяные, стреляли нечетко, и к утру полуприсыпанная яма еще шевелилась. Все это видели обитательницы женбарака — бывшей Архангельской гостиницы» (Анна Ильинская).
«Художник Нестеров в Бутырках утешал сокамерников: „Не печальтесь, там Христос близко“, а потом всю ночь рассказывал, как в былые времена ездил на Соловецкие острова, где и задумал цикл картин „Святая Русь“».
«„Дело лицеистов“, группы людей, имевших неосторожность собраться на традиционную годовщину Императорского лицея и отслужить панихиду по усопшим лицеистам всех времен, на которой был помянут и царь. В числе лицеистов был 75-летний князь Н. Д. Голицын, сказавший перед расстрелом: „Я устал от жизни, слава Богу“».
«В „командировке“ Овсянке у чекиста Потапова по обеим сторонам барачной двери висели ожерелья из нанизанных на шпагат отрубленных пальцев и кистей рук».
«С крутой, падающей со склона узкой деревянной лестницы Секирной горы (365 ступеней) палачи ГПУ толкали каторжников вниз, в качестве груза привязав к спине тяжелое бревно. Других заключенных заставляли подбирать внизу груду кровавых костей» (Анна Ильинская).
«Не замечая времени, подъехали мы к круглому озерку Хариотвали, расстилающемуся, как небесное видение. […] Озеро наполняется подземным источником: вода тут ледяная и приятна на вкус. Она тут чудесного голубого цвета, но не небесно-лазурного, переходящего в горах в фиолетовый, а зеленовато-голубого, с опалесценцией, и напоминает аквамарин. Не у ледников ли выходит питающий его ключ? […] Как попадают сюда водящиеся здесь форели?.. И тут напрашивается мысль о подземной реке.
Такая мысль взволновала бы меня в детстве до сильного сердцебиения, и я бы все забыл, лишь бы только увидеть своими глазами подземные реки, о которых я слышал от папы» (о. Павел Флоренский. «Воспоминания»).
«Неведомость — жизнь мира» (о. Павел Флоренский).
«В БАМЛАГе Флоренский исследовал вечную мерзлоту, на Соловках добывал йод и агар-агар из морских водорослей».
«Секрет творчества — в сохранении юности. Секрет гениальности — в сохранении детства, детской конституции на всю жизнь… Иметь ясное, прозрачное настроение, целостное восприятие мира и растить бескорыстную мысль — чтобы под старость можно было сказать, что в жизни взято все лучшее, что усвоено в мире, все наиболее достойное и прекрасное и что совесть не замарана сором, к которому так льнут люди и который после того, как страсть прошла, оставляет грубое отвращение» (из одного из последних писем с Соловков дочери Ольге Флоренской).
«Об имени для Васи и Наташи я не писал, потому что меня не спрашивали, а навязывать свое мнение я не хочу. […] Люблю имя Исаак, но у нас оно связано с ассоциациями, которые затрудняют жизненный путь. Славянских скандинавских имен брать, мне кажется, не следует. Они пахнут чем-то выдуманным, каким-то маскарадом под „истинно русское“. […] Женских имен вообще мало. Лучшее, конечно, Мария, самое женственное, равновесное и внутренне гармоничное, доброе. На втором месте Анна, тоже очень хорошее, но с неуравновешенностью, преобладанием эмоции над умом. […] Наталия — честное имя, но жизнь трудная…» (из письма П. А. Флоренского к семье из Соловецкого лагеря, апрель 1936 года).
«Книга — не есть ли осевшее время?» (о. Павел Флоренский).
«Пафос нового человека — избавиться от всякой реальности, чтобы „хочу“ законодательствовало вновь строящейся действительностью, фантасмагоричной, хоть и заключенной в разграфленные клетки» («Обратная перспектива»).
«В списке знакомых о. Павла Флоренского имена Андрея Белого, Брюсова, Вяч. Иванова, Гиппиус и Мережковского, Бердяева, Сергея Булгакова, молодого Алексея Лосева, Волошина, Татлина, Веснина, Фаворского».
— С чего это вы, Нечипоренко, так зациклились на Флоренском? Нет, я ничего против не имею и очень даже отца Павла уважаю. Но какое отношение имеет он к нашему фильму? — поднял брови Савельев.
— Я хотел показать события, синхронные событиям на Вилле Рено. На Соловках, например, происходящие. Или в Сибири. Наконец, Нестеров, написавший Флоренского, написал и два хрестоматийных портрета нашего академика.
— Не наливайте ему больше, — приказал Савельев.
Нечипоренко не собирался ждать, пока ему нальют, или сам наливать что бы то ни было; он взял полбутылки «Столичной» и меланхолично стал пить из горлышка.