– Знаю я эту музыку суда присяжных, вот повеселимся-то, Малоссен. Процесс будет нескорым, это я вам говорю! Если они так держатся за это свое предварительное заключение, мы затянем его до нельзя! Я обещаю вам превентивное существование!

Я не уверен, что понял его.

Тогда он мне объясняет:

– Ну да! Я отправлюсь в обвинительную палату. Я навалю там горы заключений об отмене судебных постановлений. Дело дойдет до кассации. Я стану обвинять суд в некомпетентности и в непринятии жалоб. Они, конечно, на все это наплюют, но зато мы выиграем время. И за это время развенчаем их в глазах общественности. Я прекрасно знаю их, эти судейские душонки. Все попритихнут, поджав хвосты. А пока найдется какой-нибудь смельчак, который решится пикнуть, вы уже успеете с ног на голову перевернуть всю пенитенциарную систему!

Он все еще наматывает круги вдоль стен моей камеры, а охранник уже просунул голову в приоткрытую дверь.

– Этот тоже не годится.

Жервье в удивлении останавливается.

– Ах так?

Потом повторяет с досадой:

– Ах так.

И уже на пороге оборачивается:

– Так. Тем хуже. Я еще посмотрю, чем бы вам насолить.

У мэтра Рабютена несколько иной взгляд на вещи. Хотя и его нос с ходу ставит тот же диагноз:

– Ну и вонь в этой камере.

Его очаровательное лицо не хмурится. Сам он не садится. Держится прямо, статный и красивый в своем безупречном костюме.

– Не стану вас обнадеживать, господин Малоссен, ваше дело проиграно заранее.

И, прежде чем я успеваю что-либо сказать, продолжает:

– Однако это не повод содержать вас в таких невыносимых условиях.

И добавляет:

– Даже злостный рецидивист имеет право на достойное обращение.

И так как злостный рецидивист молчит как рыба, он вновь берет слово:

– Если в этом деле и есть пункт, который следует отстаивать, господин Малоссен, так это улучшение условий содержания.

– Извините, мэтр.

– Извините.

– Прошу вас, мэтр.

– Только после вас.

– Благодарю.

– Благодарю.

– До встречи, мэтр.

– Во Дворце?

– Да, в четверг. Я заказал столик у Фелисьена, на полдень, вы к нам присоединитесь?

– Охотно.

– Значит, до четверга.

– Во Дворце.

– Во Дворце.

Мэтр Рабютен и мэтр Бронлар расшаркиваются в дверях моей камеры. Никак не разойтись. Наконец один выходит, другой входит, дверь закрывается, и мы остаемся вдвоем с Бронларом.

– Вы правильно сделали, что отправили всех этих идеологов к их теориям, Бенжамен, убеждения – не лучшие советники в деле защиты; они только мешают смотреть.

Он садится.

– Вы позволите мне называть вас по имени? Весь вычищен, выглажен. На лице братская улыбка. Он открывает свой дипломат, от которого приятно веет его гонорарами.

– Кстати о просмотре…

Он достает кипу бумаг и кладет ее мне на койку.

– Кстати о просмотре, я решил запросить в суде разрешение на съемку судебных заседаний.

Что, простите?

– Да, публичный процесс. С телерепортерами. И я почти уже добился разрешения. Это будет большая премьера для Франции. Абсолютно запрещенная до сих пор процедура. Однако вы не обычный обвиняемый, Бенжамен. И речи быть не может, чтобы вас судили в закрытую. Я буду следить за этим со всей присущей мне бдительностью. И, можете мне поверить, это будет процесс века. Многие каналы уже согласились принять в этом участие. Прайм тайм [32] , естественно. Американцы уже начали снимать фильм по мотивам вашей авантюры…

Американцы снимают фильм про меня?

– И я принес вам первую серию контрактов… Он вдруг стал принюхиваться.

– Жаль, что невозможно снять на пленку запахи, ваша камера весьма интересна в этом отношении.

В конце концов, я спросил у тюремщика:

– У вас случайно нет кого-нибудь, кто бы мог заняться именно мной?

– Нет чего?

– Адвоката. Человека, который бы верил в мою невиновность. Ну хоть немножко…

Надзиратель задумался. Хороший парень. Он и правда задумался.

– Есть один, кузен моего шурина… Но он совсем еще молодой. Начинающий. Неопытный.

– Вот и прекрасно.

Нет, нет и нет, ни слова о моем процессе. Обратитесь к газетам. И потом, они первые начали. Газетная артподготовка… Эти продолжительные бомбардировки укреплений моей защиты… Снаряды, начиненные модальностями, чтобы они, не дай бог, не разорвались, не долетев до цели, и не опалили самих стрелков. Кажется, что этот Малоссен (фото) и его «дьяволица» (фото) взорвали целый дом со всеми его обитателями. Можно подумать, что их главным мотивом была не месть, а кража. По всей вероятности, они убрали молоденькую горничную (фото, это, в самом деле, она, бедняжка) и студента (фото Клемана, увы!), чтобы избавиться от ненужных свидетелей. Похоже, что ему, этому Малоссену, пересадили ряд органов серийного убийцы (фото Кремера) и что именно от этого он сдвинулся.