«Облегчить пространственное воплощение», «сжиться со сценой», вот и пожалуйста… этот умник еще ни строчки своей пьесы не написал, а выраженьица уже по полной форме. Тут его Сюзанна и поймала:

– Лично я не против облегчить тебе «пространственное воплощение», Жереми, но мне кажется, что разрешение на то, чтобы «сжиться со сценой», надо спрашивать не у меня.

Жереми смотрит на меня. Я смотрю на Жереми. Жереми настаивает. Я не сдаюсь. Тогда он смекнул. Поворачивается к маме, а она и говорит:

– Спать в «Зебре», чтобы вам лучше подготовить свой спектакль? Если вы не помешаете Сюзанне, то думаю, это прекрасная мысль.

Вот так, несколькими словами, произнесенными за ужином, к которому она так и не притронулась, мама отстраняется от всей своей семьи, решая жить в одиночестве в доме своего племени, в тоске по своей последней любви, о которой она нам никогда ничего не скажет.

Я ищу взгляд Терезы.

Она же избегает смотреть мне в глаза.

Я думаю о маме.

Потом о Кларе.

Пока могу слезами обливаться…

Клара учила это наизусть несколько лет назад, готовясь к устному экзамену по французскому.

Пока могу слезами обливаться…

Луиза Лабе [4] … Что же там дальше?

…пока могу… пока могу…

Каждая строка – из ее собственной песни о любви.

Пока могу слезами обливаться,

О радости минувшей сожалеть…

Да… да, да…

И?.. Дальше, дальше-то что, память дырявая… Катрены заканчивались десятисложным стихом:

Я не хочу найти в земле покой.

В добрый час, мама…

К счастью…

Так мы и проводили вечера в ожидании твоего появления. В час расставания, когда гостям уже пора было по домам, мы с Превосходным Джулиусом выходили на пару минут проводить Маттиаса, пока он не поймает такси.

– Итак, Бенжамен… как вам отцовство?

Эти разговоры напоследок, с глазу на глаз…

– Ничего, Маттиас, понемногу приручаю, как говорится.

– Так вы уже прибрали его к рукам?

Мы перешучивались. Так забавно бывает вкладывать новый смысл в старые слова.

– Пробую. Мы с ним беседуем, я и он, маленький обитатель внутри Жюли… То есть он-то в основном слушает. Я рассказываю ему о том, что его здесь ожидает. Знаете, как в сороковые: инструктаж парашютиста перед высадкой на оккупированную врагами родную землю. Не далее как вчера я ему посоветовал, как только приземлится, сразу зарыть свой зонтик… Что в войну, что в мирное время, никто не прощает, когда концы торчат.

(Подобные глупости доставляли мне огромное удовольствие…)

– Все-таки вы странный человек, Бенжамен…

Мы не торопились ловить такси.

– Вы, Маттиас, тоже не промах в некотором смысле.

Мы даже пропустили несколько, я имею в виду такси. Они, со своими желтыми лампочками на лбу, так и отправлялись ни с чем. Вот им! Будут знать, как пролетать мимо, когда их останавливают.

– Если серьезно, Бенжамен… вам всаживают пулю в голову… вас потрошат, как индюшку какую… вас пытаются убить, и не единожды… и вам от этого ни холодно, ни жарко, как я погляжу. Вы делаете Жюли ребенка… и вот пожалуйста, теперь места себе не находите, переживая за него!.. Странные у вас все-таки суждения.

– Суждения?

– Относительно небытия, конечно. Откуда может взяться идея, что оставаться в небытии лучше, чем жить?

На такое с ходу не ответишь: подобная мысль требовала десятка-другого шагов размышления.

– А сами-то вы, Маттиас, с вашей Вечностью?

– О! я не берусь судить о Вечности!

Еще несколько шагов, и он добавил:

– Именно поэтому я не тороплюсь отправлять туда неродившихся младенцев.

По ночам Жюли часто рассказывала мне о своем детстве, тех годах, которые прошли под знаком Френкелей, так сказать.

– Это было во время моей учебы в коллеже. Мой отец-губернатор сплавил меня в пансион в Гренобле. Семья Френкелей была той ниточкой, что связывала меня с домом. Они тоже жили в Веркоре, в Лоссанской долине.

Мне так нравилось открывать для себя детство Жюли, в ожидании, когда придет новое, твое. Такова жизнь: перематываешь пленку на бобину, кончилась эта – ставишь другую. И крутишь кино дальше.

– Значит, старый Иов обматывал километрами пленки весь земной шар, не вылезая из своей дыры?