— Что хошь — могу… Я — легкий!…

— Все?… А-а, все?… — барышник словно не знал, что ему пожелать, и мутно вглядывался во всех окружающих.

— Дур-рак! Дур-рак! — вдруг гортанным коротким криком упало в зал: это кто-то из присутствующих раздразнил, тыча пилкой в грудку не уснувшего еще попугая Карла.

— Ха-ха-ха!… Слыхал, парень: это — про тебя!…

— Птица — и та измывается!…

— Убей птицу, — не грешно!… — расхохотался барышник; его оплывшая мутная мысль никак не могла ответить на пьяные, смешные выкрики парня; попугай словно толкнул ее.

— Не убьешь… Даю заклад за птицу, — а не погубишь!… Йи-менно… легкий ты!… Йименно…

И он вытащил из кармана пачку бумажек.

— Все могу… Удивить могу… я — русский! Даешь его подлому горлу могилку!!

И, растолкав присутствующих, сильно пошатываясь и опрокидывая стулья, парень быстро очутился у висевшей на стенке клетки и с силой рванул ее дверцу.

— Что вы делаете?! — крикнула из-за стойки не ожидавшая этого Розочка. — Я милиционера позову…

— Хы-хы-ха-а!… — взрывом ответил зал.

— Деньгами отвечаю, если он птицу попортит!… — кричал барышник.

Парень просунул руку к попугаю, но Карл больно, до кости, укусил его руку.

— А-а-а… двенадцать богородиц и тридцать три лярвы!… И он сбросил клетку на пол.

Пронзительно застонав, попугай вывалился на землю. И тут бедный Карл нашел свой мучительный конец: тяжелый исступленный сапог человека несколько раз подряд ударил его по умной голове, по мягкому животу.

И человек потом, заметив кровь на пыльном сапоге, поставил его на стул и вытер своим цветным, в горошках, носовым платком.

— Могу… Все могу!… Видал?! — задыхаясь, не говорил, а стонал уже парень.

Одну секунду никто ему не отвечал, — все были поражены. И неожиданно истерическим, визгливым голосом раздалось:

— Сволочи… искариоты!… Ведь человека зарезали?! Невин-ненького!…

И сидевшая за одним столом с барышником проститутка в яркой, вывалившей тесто тяжелой груди, кофточке закрыла руками судорожно покачивающуюся голову и жалобно, по-бабьи завыла.

— Человека зарезали… невинненького!… Тьфу на вас, ироды… И она плюнула, брызнув плевком в густые усы барышника.

— Тьфу!…

— Почто человека? — глухо упавшим голосом спросил он.
– Птица, кажись…

Он не спеша вытер рукавом усы.

— Человека!… Человека!… — кричала женщина. — Мне чижик, и тот человек!… Все — человеки!…

Она, грузно ступая, направилась к выходу.

— Хватила, хэ-хэ, баба! Нахухрилась… Никто ее не понял.

— Платите за попугая… ах, изверги!… — злобно кричала барышнику Марфа Васильевна. — Вы подстрекали пьяного мальчишку…

Она выбежала уже из кухни и наводила порядок в зале:

— Граждане, попрошу здесь не шуметь, а то я позову милицию… Здесь не кабак…

— Хуже — убийцы! — тихо, еле сдерживая себя, сказала стоявшая у дверей Елена Ивановна.

Спустившись вниз, она натолкнулась на сцену с попутаем.

— Убийцы… убийцы… — повторяла она, забыв уже на минуту свое горе, но никто не слышал ее слов.

— Платить… а?… — тихо бормотал пьяный барышник, схваченный за руку Марфой Васильевной. — Плачу!

Вдруг вырвал он руку и крепко ударил ею по столу.

— Сколько… а?… Плачу!…

И он быстро, с ожесточением, начал выбрасывать из кармана бумажки, и одну из них, упавшую на пол, подняла украдкой и спрятала за чулок оставшаяся сидеть за столом проститутка.

— Довольно?… плачу!… Половину жеребца своего уплачу… На! Нa! На! — бросал он Марфе Васильевне мятые бумажки, — тут тебе и за кофе… на!… И за пиво… и за пирожки… и за смерть птицы… на!…

Он, расталкивая присутствующих, направился к двери. За ним поднялась и проститутка.

— Прощай, честна компания! Где парень… где парень тот? Одолел он меня…

Но парня уже не было в зале.

…Многие уходили из кафе, но их место занимали другие, загнанные сюда упавшим на город ночным тяжелым дождем, перешедшим на время в раскатистую короткую грозу.

Ветер бросал в окна крутые потоки воды, и казалось, что вот-вот прорвут они тонкую похрустывающую пленку захлебнувшегося стекла.

— Как ярмарка, так завсегда дождь… — сказал кто-то за столиком. — Уж замечайте: как Спас, так и льет сверху. А говорят еще — Бога нету! А?…

Громыхал гром, — и вздрагивали, мерцая, желтые, испуганные ресницы в стекле электрических лампочек. И пока была гроза, — люди заметно притихли, и медленно, нерешительно текло пиво в слегка подпрыгивающие при ударах грома стаканы. И не решался Турба взять с пианино свою исправленную уже скрипку.