– Куда ты?! – повторил Оливье.

– Мне надо вернуться, – гладя его пальцы, стиснувшие ее запястье, и по одному разжимая их, проговорила она. – Я не пойду дальше, я остаюсь в России.

– Но мост рухнул! Как ты пройдешь?!

– Я пройду по другому мосту. А если не удастся, пережду в деревне, пока не подойдут наши войска.

– Наши? – переспросил изумленный Оливье.

– Ну конечно, – кивнула она. – Ты разве не понял? Я ведь русская.

Оливье побелел и опять осторожно взял ее за руку.

– Анжель! Ну посмотри на меня. Что с тобой? Успокойся. Я мало что понял из вашего разговора с этой проклятой бабой, но она говорила такие жуткие вещи... И ты просто разволновалась. Ну хочешь, я брошу ее обратно в реку?

Он сделал движение к мадам Жизель, та взвизгнула, забилась в руках Гарофана, глядевшего на нее с нескрываемым отвращением.

– Хорошо бы! – мечтательно протянула Ангелина. – Но пусть живет. Ядовитые зубы у нее уже вырваны. А ты пойми: я никогда тебя не забуду, но мне надо вернуться. Я вспомнила, что я – русская! Я...

– Молчи! – прошептал Оливье, опасливо озираясь. – Ты бредишь, Анжель...

– Вот-вот, – кивнула мадам Жизель со злорадством. – Silentium! Silentium! [49] Вообрази, что произойдет, если этим несчастным, едва избежавшим смерти, сказать, что русская шлюха бесстыдно шпионила за ними?

– Заткнись! – рявкнул Гарофано.

– Да, помолчи, помолчи, Анжель, – твердил Оливье. – Уйдем отсюда. Ты отдохнешь в деревне, успокоишься... все пройдет.

– Ты что, ничего не понял?! – взъярилась Ангелина. – Я русская! Меня увезли обманом, меня ждут дома...

Раздался хриплый смешок, и Ангелина воззрилась на мадам Жизель, которая так и закатывалась в руках озадаченного Гарофано.

– Вырваны зубы, говоришь, Анжель? Но осталось жало, и оно со смертельным ядом. Имя ему – Моршан.

– Моршан? – переспросила Ангелина. Ее бросило в дрожь. – А что он?

– Он – ничего. Просто он прикончит князя и княгиню Измайловых, лишь только слух о твоем появлении пройдет по Нижнему

– Вездесущий Моршан! – усмехнулась Ангелина. – Да его схватят, стоит ему лишь приблизиться к дому.

– Моршан служит в доме твоего деда с той самой минуты, как ты покинула город. Можно сказать, он держит руки на горле князя, и ничто не помешает ему, когда понадобится, сделать свою хватку смертельной! Ведь никто не знает, кто он такой. Один твой любовник, тот монах-оборванец, сдох, другой мерзавец, шпионивший в моем доме, исчез вместе с летательной машиной. Надеюсь, они разбились вдребезги в каком-нибудь дремучем лесу, а дикие звери пожрали их трупы!

Она затопала ногами, затрясла головой, как припадочная, и ошалевший Гарофано оттолкнул от себя графиню и бросился с проклятиями в гору – вслед за группами солдат; сейчас ему хотелось только одного: как можно дальше оказаться от этих баб, одна из которых – сумасшедшая, а другая – русская шпионка.

Оливье растерянно поглядел вслед приятелю.

– Дорогая, – прошептал он, склонившись над Анжель. – Милая, что с тобой?

О Господи, да что с нею? Что еще такого ужасного сказала эта злобная старуха? Отчего у Анжель вдруг подогнулись ноги? Да ведь она словно умирает, и руки прижаты к сердцу...

Она прижимала руки к сердцу, чтобы заглушить внезапную боль, от которой перехватило дыхание. Как странно вернулась к ней память: сначала проснулся разум, и не прежде, чем он освоился со случившимся, пробудилась память сердца... Лучше бы она никогда не пробуждалась! Невыносимо понять, что она была рядом с Никитою, в его объятиях, а говорила с ним, как с чужим, не понимала его страсти, его отчаяния; хотя памятью тела узнавала его и стремилась к нему, единственному на свете. Сколько же ему пришлось перестрадать, когда он узнал, что невеста сбежала с другим! А потом вдруг увидел ее среди похотливых грубых солдат, вдобавок – неузнаваемую, неузнающую... Она представила, как закрываются серые дерзкие глаза, а простреленное тело безвольно сползает по стволу яблони. И вдруг ожило, забилось ее сердце – вопреки всему – с надеждой и мольбой: он не мог умереть. Он был еще жив, когда Ангелине пришлось оставить его. И непослушными губами она взмолилась, не сознавая, что наконец-то заговорила по-русски:

– Друг ты мой сердечный, жив ли ты? Боже, не разлучи меня с единой в жизни отрадой!

Вот тут-то пошатнулся и Оливье, до сего момента не веривший во взаимные разоблачения Анжель и старой потаскухи. Но, услышав чужую речь, он понял: та, к которой так рвется его сердце, недостижима для него. Эти русские слова воздвигали между ним и Анжель неодолимую стену, разрушать которую он бросился с безумством отчаяния.

Мадам Жизель в ужасе вскрикнула, когда прочла в его глазах свой смертный приговор. Оливье готов был проткнуть ее штыком, задушить голыми руками, снести голову саблей! Он желал сделать все это враз, а оттого чуть замешкался... И в это мгновение глаза мадам Жизель вдруг радостно вспыхнули, а из груди вырвался крик:

– Господин Биро!

Имя было знакомо Оливье, но откуда старая ведьма могла знать начальника армейской разведки? Сейчас Оливье просто скажет, что задержал русскую шпионку, и сдаст ему графиню, а пока Биро и его команда разберется, что да как, он уведет отсюда Анжель. Ведь все равно ей нельзя вернуться! Сейчас она в отчаянии, но он исцелит ее душу своей любовью и заботой!

Оливье уже сделал шаг навстречу Биро, но остолбенел, увидев, с каким почтением тот взял руку мадам Жизель и поднес к губам.