Юлия недоверчиво покосилась в сторону. Ржевусский стоял, как и она, на коленях, так что над водой поднималась лишь голова его, и задумчиво глядел вслед громокипящей хозяйке.

– А-а, поня-а-тно, – протянула Юлия, которой и впрямь открылась истина. – Пани Жалекачская оттого так разозлилась, что намеревалась сама присоединиться к вам в этой ванне!

– Думаю, не без этого! – хмыкнул Ржевусский. – Но, поверьте, я очень признателен вам за то, что вы ее спугнули.

– Да у меня и в мыслях не было! – вспыхнула Юлия. – Ей-богу, вот крест святой! Я пошла на кухню за горячей водой, увидела это великолепие и…

– И у вас даже в мыслях не было, что это великолепие могло быть приготовлено для кого-то другого! – укоризненно молвил Ржевусский.

Юлия виновато взглянула на него… Да он же смеется! Он же над ней подшучивает. И она тоже тихонько засмеялась в ответ.

Вся неловкость этой безумной ситуации словно бы растворилась бесследно в теплой воде, в которой они сидели бок о бок, погрузившись по шейку, причем сейчас Юлия понять не могла, отчего Ржевусский вчера казался ей таким пугающим и даже отталкивающим. Он был красив: смуглое точеное лицо, смуглые мощные плечи, короткие, черные, круто вьющиеся волосы, на которых сверкают капельки воды… и, по непонятному сцеплению видений памяти, Юлия вдруг вспомнила его и даже хлопнула себя по лбу:

– Господи Боже! Так ведь это вас я видела в окно? Это вы бегали утром по саду? По снегу? В такой мороз?

– Почему-то люди думают, что в пустыне только жара, – усмехнулся Ржевусский. – Однако ночью там царит лютый холод! Я люблю бег, движение, стремительную скачку – днем не больно-то разбежишься по раскаленному, огнедышащему песку, поэтому я осуществляю свои пристрастия ночью – и, воротясь в Европу, не смог с ними расстаться.

– Какая пустыня? – непонимающе спросила Юлия.

Ржевусский, в свою очередь, воззрился на нее с недоумением:

– Что значит – какая? Какие? Пустыни Аравии, пустыни Иранского нагорья – да мало ли тех мест, где я провожу свои дни? – И, поняв по ее глазам, что она ничегошеньки не понимает, усмехнулся с некоторою долей обиды, словно знаменитость, которой не оказали должного внимания: – Да вы, я вижу, ничего обо мне не знаете! Меня прозвали парижским бедуином, хотя я никогда не жил в племени бедуинов. Но и впрямь красивое слово, красиво звучит! Правда лишь то, что моя мать, польская аристократка, всю жизнь жила во Франции – там я и родился, там получил образование. Меня всегда влекла военная карьера – я определился на службу в Австрию и даже дослужился до чина ротмистра кавалерийского полка! – Ржевусский так горделиво задрал подбородок, что концы его черных волос погрузились в воду. – Там, в полку, увлекся я конезаводством и по делу этому съездил в Аравию для закупки арабских кобыл. Ничего не скажу, кроме того, что эта страна меня очаровала, околдовала…

Он умолк, лицо его стало мечтательным, голос – вдохновенным:

– Или песок – всюду песок, золотой, курящийся дымкою под белым выжженным небом… Или черные камни, покрывающие землю в невероятном изобилии, словно были извергнуты ею в минуты безумия или сброшены с небес щедрой на зло, всесильной рукою. Над ними дрожит, слоится зной, порождая немыслимые, непредставимые, сказочные миражи, за красоту каждого из которых можно и жизнь отдать. Да вот беда! Их не удержать, не уловить в сети взора: они тают в одно мгновение ока…

Ржевусский медленно улыбнулся, глядя на Юлию:

– Может быть, когда-нибудь я расскажу вам о пустыне подробнее, может быть, и ваше сердце заноет от любви к ней!

Юлия вздрогнула, отгоняя опасные чары:

– Но вы все-таки уехали оттуда?

– Да, я ведь поляк, и когда друг написал мне о том, что здесь творится, я не мог не вернуться в Европу. В июле был в Париже [54] , в ноябре приехал в Варшаву. И вот неведомые силы занесли меня в сей мрачный замок, где прекрасная дама избавила меня от притязаний дракона в женском обличье!

Юлия невольно усмехнулась, сколь одинаково определили они оба, не сговариваясь, натуру пани Жалекачской. И тут же испуг от содеянного, от неминуемой расплаты навалился на нее всей тяжестью.

– Да, – с ужасом пролепетала Юлия, – она теперь меня просто прикончит. Или вернется сейчас – и утопит нас в этой ванне.

– Да ну, вот еще! – расхохотался Ржевусский. – Пани Жалекачская, как истая полька (а ведь польки и еврейки очень властолюбивы), не перенесет урона своему самодержавному званию и немедленно восстановит свой престиж. Я знаю этот тип женщин! Можете не сомневаться: высокородная пани Катажина распустила очкур [55] на первых же попавшихся мужских штанах и сейчас вовсю канителит какого-нибудь панка, коему с перепою кажется, что все это – лишь только сон.

Юлия расхохоталась и не скоро смогла угомониться. Разговор с этим странным и весьма приятным «арабом» приобрел необычайно завлекательный характер!

– А какой же это тип женщин? – спросила она, с интересом обернувшись к Ржевусскому и устраиваясь поудобнее в начавшей остывать воде.

– Арабы и персы называют их хастани. Это женщины скандального нрава, и от них неприятно пахнет. В них мужчина не находит наслаждения, и сами они не получают удовольствия от соития. Они склонны к вину, а лица их не ведают стыда.