Обручение совершал новгородский архиепископ Феофан Прокопович. Над высокою четою во время совершения обряда генерал-майоры держали великолепный балдахин, вышитый золотыми узорами по серебряной парче.

Когда обручение окончилось, жених и невеста сели на свои места и все начали поздравлять их при громе литавр и при пушечной троекратной пальбе. Принцесса Елизавета была одной из первых, публично поцеловавших руку новой императрицы.

Фельдмаршал князь Василий Владимирович Долгорукий произнес царской невесте знаменательную речь:

«Вчера я был твой дядя, нынче ты мне государыня, а я тебе верный слуга. Даю тебе совет: смотри на своего августейшего супруга не как на супруга только, но как на государя, и занимайся только тем, что может быть ему приятно. Твой род многочислен и, слава Богу, очень богат, члены его занимают хорошие места, и если тебя станут просить о милости для кого-нибудь, хлопочи не в пользу имени, а в пользу заслуг и добродетели. Это будет настоящее средство быть счастливою, чего я тебе желаю».

В Москве говорят, что этот фельдмаршал, хотя и дядя царской невесты, противился браку ее с государем, потому что не замечал между ним и ею истинной любви и предвидел, что проделка родственников поведет род Долгоруких не к желаемым целям, а к ряду бедствий.

В числе приносивших поздравления царской невесте был и Миллесимо как член имперского посольства. Когда он подошел целовать ей руку, она, подававшая прежде машинально эту руку поздравителям, теперь сделала движение, которое всем ясно показало происшедшее в ее душе потрясение. Царь покраснел. Друзья Миллесимо поспешили увести его из залы, посадили в сани и выпроводили со двора.

По окончании поздравлений высокая чета удалилась в другие апартаменты; открылся блистательный фейерверк и бал в большой зале дворца. Гости заметили, что инокиня Елена, несмотря на свою иноческую одежду, показывала на лице сердечное удовольствие. Зато царская невеста была чрезвычайно грустна и постоянно держала голову потупивши. Ужина не было, ограничились только закускою. Невесту отвезли в Головинский дворец с тем же церемониальным поездом, с каким привезли для обручения.

Наблюдая церемонию, я заметил, что его царское величество делал все как-то равнодушно, не смотрел в лицо своей невесты и не показал ни малейшего признака любви к ней. Даже когда произошла возмутительная сцена с Миллесимо, не выразил никакого гнева, только покраснел.

Теперь приготовляют все необходимое к браку, который, предполагается, будет в конце января; все хлопочут, чтобы явиться с надлежащим блеском, особенно иностранные министры. Я же со своей стороны могу уверить ваше преосвященство и его королевское величество в величайшем беспокойстве: денег еще не нашел, даже не дают в долг сукна на ливреи и для меня самого; но мне нужно явиться на этом торжестве с приличием, свойственным министру его величества, к милости которого я прибегаю снова, чтобы он приказал заплатить мне по крайней мере нажитое мною жалованье. Говорят о провозглашении указа, запрещающего золото и серебро на одеждах, потому что русские делают столько платья и такое богатое, что те, которые не очень богаты, разоряются единственно на подобные издержки».

– Вы уже вернулись? – спросил Алекс, не веря глазам. – Как вы…

Казалось непостижимым, что Кейт проведал о том, что заветный флакон найден! Алекс хотел спросить: «Как вы узнали?», но осекся, сообразив, что этого никак не могло быть.

– Мы с де Лириа так и не повидали барона Остермана. Генрих сейчас во дворце, поэтому нас никто не принял, – проговорил Кейт, усаживаясь в то же самое кресло, в котором он сидел накануне, – и герцог пригласил меня на ужин. Нам с ним есть о чем поговорить!

– Значит, это правда… – промолвил Алекс, разумея весть о помолвке государя с княжной Екатериной Алексеевной.

– Да, правда, – кивнул Кейт. – Подробностей узнать не удалось, однако Долгорукие торжествуют. Ну что же вы хотите! Если молодому человеку всюду и везде подсовывать хорошенькую девицу, которая будет оказывать ему знаки явного расположения, рано или поздно случится то, что должно случиться! Натура, так сказать, берет свое. Natura naturans! [37]

Он развел в стороны свои короткопалые, крепкие руки таким резким движением, что манжеты откинулись, открыв запястья, а Алекс впервые обратил внимание, что Кейт не носит ни колец, ни браслетов. Ну что же, стало быть, не Кейт будет тем человеком, который пронзит горло Алекса острым клинком – вот тут, слева, где бьется кровь!

Он безотчетным движением приложил руку к горлу, вспомнив, как сделала это Даша, и словно бы вновь увидел ее, как она вошла и остановилась, не веря своим глазам, и он тоже смотрел на нее недоверчиво, словно на ожившее видение, сбывшийся сон, воплощенную мечту…