Стражники отпустили его и вышли. Он потер запястья. Сенмут заговорил:

– Ваше величество, я советую вам перенести тело вашего отца и все его вещи в другое место, более надежное.

Широкая ухмылка расползлась по лицу Бенин. ¦ – Я найду фараону подходящую могилу, – предложил он, и его глаза засверкали. – Предоставьте это мне.

Сначала она уставилась на него, дивясь его безрассудству, но тут же все трое расхохотались.

– Тем не менее дело серьезное, – предостерегла их Хатшепсут. – Раз уж ты так любишь свою работу, Бения, можешь и впрямь этим заняться. Думаю, тебе следует обратить внимание на утесы позади моего храма. Там всегда очень оживленно, даже ночью, и никто не дерзнет покуситься на могилу, которая будет у моих жрецов прямо под носом.

– Хорошая мысль, ваше величество, – одобрил Бения.

– И, поскольку сегодня ты показал себя таким зрелым, – продолжала она с выражением лукавства на лице, – я дам тебе еще одну задачу. Я больше не желаю лежать в той могиле, что выстроил для меня Хапусенеб. Вырой тоннель за моим святилищем в храме, Бения, такой, чтобы уходил глубоко в скалу за спиной моего изображения. Тогда я буду лежать ближе к тем, кто придет поклониться мне. Я закажу изображение моего отца и поставлю его в святилище подле Амона и себя самой. Пусть люди молятся нам троим, ибо нет бога могущественнее Амона, фараона более великого, чем Тутмос, и воплощения бога, более прекрасного и гениального, чем я сама.

Так Бения вновь оказался под палящим солнцем в долине, которая, как ему казалось, пожирала лучшие годы его жизни. Он высек в камне новую могилу, и вскоре три статуи стояли бок о бок, а их влияние распространялось далеко за пределы святилища, заставляя всякого, кто приближался к ним, чувствовать себя пигмеем.

Царские дети росли не по дням, а по часам, как трава. Тутмос стал жрецом, он каждый день служил в храме, но любой, кто видел его, сомневался, что он задержится там надолго. Он был крепким и сильным, как молодой сикомор, и уже проводил дни в казармах или на плацу, где, сжимая и разжимая в негодовании кулаки, стоял и смотрел, как муштруют солдат.

Его мать проводила время с пользой. По мере такого как он взрослел, Асет перестала в открытую добиваться привилегий для своего сына; теперь она нашептываниями и вскользь брошенными намеками давала понять всем и каждому в окружении молодого царевича, что из него выйдет прекрасный фараон, такой же могущественный, как и его дед. Хотя поначалу люди только пожимали плечами, зароненное ею семя принесло плод, который, пусть медленно и тихо, начат созревать.

Хатшепсут со смехом отмахивалась от всех доходивших до нее слухов об интригах Асет. Ее верховная власть настолько укрепилась, что она поверила наконец в собственную неуязвимость, подчинив себе государство и религию, которые слушались ее голоса, кнута и колена, как лошадь слушается всадника. Но Сенмут, который в качестве ее управляющего бывал в самых темных уголках дворца, ждал беды, а Нехези первым решил открыто высказать все Хатшепсут.

– Ваше величество, – сказал он как-то днем, когда они вместе шли из аудиенц-зала к берегу озера, где был накрыт второй завтрак, – пора вам присмотреться к молодому Тутмосу.

– Присмотреться? – поддразнила она его; ее красная набедренная повязка покачивалась в такт шагам, почти таким же широким, как его собственные. – Зачем это? Я и так повсюду его вижу: в храме, на обедах, где он съедает все, до чего может дотянуться, и на плацу, где он пинает воздух и сверлит меня глазами, когда я вывожу свою колесницу. Чего я в нем не видела?

Хатшепсут рассмеялась, и солнечный луч блеснул на золотой вышивке шлема, когда она повернула голову.

– Он растет, – строго ответил Нехези. – Ему наскучили бесконечные песнопения служек и полумрак святилища. Он не находит себе покоя и все чаще смотрит в сторону солдат, марширующих на солнце.

– Ба! Да ему всего двенадцать. Бездолье не пошло тебе на пользу, Нехези. Может быть, мне устроить войну, чтобы ты размялся немного?

– Я знаю, что вижу, – упрямо ответил он. – Будет ли мне позволено высказать свое мнение, о божественная из божественных?

Она вдруг остановилась посреди тропы и раздраженно повернулась к нему, поджав губы:

– Высказывай, если не можешь держать его при себе, а я вижу, что не можешь.

– Отдайте Тутмоса в армию, благородная, а с ним и его товарищей по играм. Пусть начинает с самых низов, и никаких поблажек. Не давайте ему бездельничать.

Она внимательно вгляделась в его черное лицо.

– Ты бы так и поступил на моем месте? Он опустил глаза.

– Нет.

– Тогда зачем ты даешь мне совет, которому не последовал бы сам? Что бы ты сделал с моим неугомонным племянником-пасынком?

Он сделал порывистое движение.

– Не спрашивайте меня, ваше величество.

– Но я должна знать! Ответь же мне, Нехези. Разве ты не мой телохранитель и не хранитель моей двери?

– Хорошо, святейшая, но помните, вы сами меня спросили, – решился он. – На вашем месте я позаботился бы о том, чтобы молодой царевич никогда больше не был занозой в моем боку, а его мать тут же выслал бы из Египта.

Ее лицо постепенно приняло выражение настороженной сосредоточенности, а взгляд, острый, как наконечник копья, не отрывался от Нехези.