Пистолет по-прежнему тычется в ребра Юрико.

Все смотрят на меня. На меня — побежденного, но не желающего смириться с этим. На меня — обреченного, но не верящего в это. На меня — растерянного, испуганного и жалкого в своих попытках казаться вовсе не таким.

А я стою и вдыхаю запах кроличьей шерсти. Но теперь страха нет. Потому что я знаю…

…Знаю, что невидимый Кролик-мясоед стоит сейчас за спиной Юрико, раззявив розовую вонючую пасть с длинными и острыми резцами. И желтые, блестящие от покрывающей их слюны зубы вот-вот вонзятся в горло девушки по имени Кобаяси Юрико, отделяя ее голову от туловища.

Вот он — момент прозрения. Миг слияния с абсолютом. Секунда, равная вечности, и вечность, равная секунде, в течение которой ко мне приходит откровение.

Разноцветные кусочки стекла складываются в мозаичный рисунок. Расплывчатое изображение вдруг становится четким и ясным. Нужное слово, которое никак не мог вспомнить, хотя его тень скользила весь день по краю сознания, внезапно всплывает в памяти. Все эти варианты — бледная копия того, что происходит в моей голове в данную секунду. Осознание — вот слово, которое первым приходит на ум, когда я хочу дать определение этому.

Осознание, понимание, прорыв, сатори. Все эти понятия становятся актуальными из-за одной-единственной мысли, которая приходит мне в голову, когда я смотрю на Юрико, на пистолет, уткнувшийся в ее ребра и чувствую запах кролика. Мысль проста и остра, как лезвие меча.

Кролик-мясоед — это Смерть.

Вот так все просто.

Это мой оживший страх смерти. Это сама смерть, визуализированная мной как гигантский плотоядный кролик.

Такое я делаю открытие за три часа до заката, стоя на лужайке центрального парка в городе Мидзусава.

Я начинаю смеяться. Слезы градом текут по щекам, мой смех больше напоминает рыдание. Но на самом деле я смеюсь. Захлебываясь, трясясь как паралитик, кусая губы, размазывая слезы по лицу. Я хохочу. Я рыдаю. Я без сил падаю на землю и утыкаюсь лицом в траву. Травинки забиваются в ноздри и рот. Я отплевываюсь, обгрызаю их, не переставая плакать, смеяться, реветь, рычать, стонать. Я катаюсь по мягкой траве, по остаткам валяющегося на ней ужина, размазывая баклажаны и рис по лицу, по рубашке и брюкам…

И все равно этого мне кажется мало. Меня вот-вот разорвет на части от переполняющих эмоций. Мелькает мысль, что сердце на самом деле может не выдержать такой нагрузки. Это и пугает и веселит одновременно.

Я сажусь на задницу, поднимаю голову вверх и начинаю выть, как брошенный пес, срывая непослушными от переполняющей их энергии руками пучки травы и разбрасывая их в стороны. Вой переходит в утробный рев.

Это какой-то новый способ выражения эмоций. Это эмоции, не поддающиеся определению и объяснению. Это — эмоциональная эклектика.

Оказывается, я очень аутентичный парень. Мечта психотерапевта.

Пощечина, которую дает мне Муцуми, приводит меня в себя. Глаза у Муцуми испуганные. Конечно, наверное, она была уверена, что самая психованная здесь. Теперь пальма первенства принадлежит мне.

Я снова начинаю хихикать. Новая пощечина заставляет меня заткнуться.

— Выпей воды, — говорит Такэо. — А лучше — возьми у Муцуми пару таблеток. Тебе не помешает.

Он уже спрятал пистолет. Но Юрико сидит все так же неподвижно. Правда, уже не улыбается.

— Это называется катарсис. То, что сейчас с тобой произошло. Поздравляю.

Я беру бутылку с водой и выливаю себе на лицо. Вода приятно холодит кожу. Мне все равно, что там говорит Такэо. Я в прострации, в нирване… Я делаю несколько больших долгих глотков и чувствую, как прохладный ручеек бежит по пищеводу и обрушивается в желудок маленьким водопадом. Это ощущение окончательно приводит меня в чувство.

Я постигаю смысл слова «покой».

Дом пожилого богатого гомосексуалиста Рэя — роскошный каменный особняк в самой респектабельной части города. Когда-то предки Рэя приняли видное участие в реставрации Мэйдзи. С тех пор у них была куча разных текстильных фабрик, которые приносили солидный доход. Как обычно бывает в таких семьях, однажды родился очередной маленький Рэй, который спустя сорок лет пустил почти все богатство, нажитое предками, на ветер. После смерти этого урода, без которого немыслима ни одна семья, восстановить былое положение клана его потомки не смогли. Впрочем, осталось все равно достаточно, чтобы собрать хорошую коллекцию картин и оружия. Господин, которого мы собираемся посетить сегодня, последний из рода. Его подвели гены, который, как считают ученые, определяют половую ориентацию человека. Остался, правда, дальний родственник. То ли троюродный племянник, то ли еще кто-то в этом роде. После смерти господина Рэя, дом и картины достанутся ему.