Но тут он вспомнил, как его руки сомкнулись на том дряблом, почти старческом горле, и содрогнулся. Казалось, его рассудок ему не принадлежал. Неужели он хотел убить ту женщину? Может, ему все же следует обратиться к психоаналитику? От этих вопросов у него еще больше разболелась голова. Он попытался вообще ни о чем не думать, но на память то и дело приходили три фигуры: его старый друг Гордон Рив, новая любовница Джилл Темплер и женщина, с которой он ей изменил — и которую едва не задушил. Они кружились у него в голове, пока их хоровод не превратился в сплошное расплывчатое пятно. Потом он уснул.

— Джон!

С целой охапкой пакетов с фруктами и соками она торопливо подошла к его койке. Накрасилась и принарядилась она явно не для того, чтобы пойти на службу. Она чмокнула его в щеку, и он вдохнул аромат ее французских духов. При этом, когда она нагнулась, он успел заглянуть в вырез шелковой блузки. Он чувствовал себя немного виноватым.

— Здравствуйте, инспектор Темплер, — сказал он. — Прошу, — приподняв край покрывала, — влезайте!

Она рассмеялась и подтащила к койке неудобный с виду стул.

В палату входили другие посетители, чьи скорбные улыбки и негромкие голоса напоминали о том, что и он находится на ложе болезни, а Ребус об этом совсем позабыл.

— Как ты, Джон?

— Ужасно. Что ты мне принесла?

— Виноград, бананы, апельсиновый сок. Боюсь, ничего особенного.

Ребус оторвал от грозди виноградинку и сунул ее в рот, отложив в сторону дрянной роман, который пытался читать.

— Не знаю, инспектор, что я должен сделать, чтобы добиться свидания с вами. — Ребус устало покачал головой.

Джилл улыбнулась, но как-то нервно:

— Мы беспокоились о тебе, Джон. Что стряслось?

— Я упал в обморок. Говорят, в гостях у приятеля. В общем, ничего серьезного. Еще пару недель протяну.

Лицо Джилл потеплело.

— Врачи говорят, это от переутомления. — Она помолчала. — С какой стати ты вдруг стал величать меня «инспектором»?

Ребус пожал плечами, потом помрачнел. Чувство вины смешивалось с воспоминанием о пренебрежительной выходке Джилл в коридоре управления. Если бы Джилл не повела себя так высокомерно, не произошло бы всей этой катавасии. Прекрасно разыгрывая роль больного, он бессильно откинулся на подушку.

— Я очень болен, Джилл. Слишком болен, чтобы отвечать на вопросы.

— Ну, тогда я и не подумаю тайком передавать тебе сигареты, которые прислал Джек Мортон.

Ребус снова приподнялся:

— Дай ему бог здоровья! Где они?

Она достала из кармана жакета две пачки и незаметно сунула их под одеяло. Он крепко сжал ее руку:

— Я скучал по тебе, Джилл.

Она улыбнулась. И руки не отдернула.

Поскольку полиция обладала прерогативой на неограниченное время посещений, Джилл просидела с ним, болтая, два часа: рассказывала о своем прошлом и расспрашивала его. Она родилась на военно-воздушной базе в Уилтшире спустя несколько лет после войны. Отец ее служил механиком в королевских ВВС.

— А мой папаша, — поведал Ребус, — во время войны был в армии. Я был зачат, когда он приезжал в последний отпуск. По профессии он был эстрадным гипнотизером. — Люди при этих словах обычно с удивлением поднимали брови, но Джилл Темплер этого не сделала. — Он выступал в театрах и мюзик-холлах, а летом работал в курортных городах, поэтому мы всегда были уверены, что на летние каникулы уедем из Файфа.

Она сидела склонив голову набок, с интересом слушая его рассказы. Когда прозвенел звонок, остальные посетители послушно разошлись, и теперь в палате было тихо. Медсестра привезла тележку с громадным треснутым чайником. Джилл получила чашку чаю, и сестра ей дружелюбно улыбнулась.

— Эта сестричка — милая девчушка, — сказал Ребус, окончательно оттаяв. Ему дали две таблетки, синюю и коричневую, и они нагоняли на него дремоту. — Она напоминает мне одну девушку, с которой я был знаком, когда служил в воздушно-десантных войсках.

— Долго ты там служил, Джон?

— Шесть лет. Нет, точнее, восемь.

— Почему же ты ушел из армии?

Почему он ушел из армии? Рона без конца задавала ему этот вопрос — по ее мнению, он скрывал что-то, некий чудовищный тайный грех, и это возбуждало ее любопытство.

— Даже не знаю. Меня отобрали для специальной подготовки, а она мне не понравилась. Это было так давно, что трудно вспомнить.

И это была правда. Он не желал вспоминать об учебке, о гнусной атмосфере страха и подозрительности, о криках, о тех криках, что сохранились в его памяти. Выпустите меня! Эхо одиночки.

— Ну что ж, бывает, — согласилась Джилл. — Зато мне-то нетрудно вспомнить, что пора возвращаться в управление и снова браться за работу.

— Кстати, — сказал Ребус, — по-моему, вчера вечером я видел твоего приятеля. Репортера. Кажется, Стивенса, да? Он был в баре одновременно со мной. Странно.