«А потом я кое с кем переспал».

Она меня не слышит.

«Пока ты ковырялась со своим вонючим Рэем, я трахал американскую певицу, похожую на Сьюзан Дей из „Полиции Лос-Анджелеса“».

Она по-прежнему не слышит – как ни в чем не бывало отламывает кусочек чечевичной лепешки и макает в чатни.

«И я с ней не оплошал. Все было как надо. Даже вполне себе ничего».

Никакой реакции. Наверно, стоит попробовать еще разок – на сей раз вслух, гортанью и языком, а не мозговыми извилинами.

– Прямо будто кто-то тебе все рассказал.

Она пожимает плечами, улыбается и состраивает самодовольную гримасу.

2. (На седьмой день, в постели, после.)

– На самом деле ты не хочешь, чтобы я рассказывала.

– Почему?

– Потому что зачем? Я могла бы в подробностях рассказать про каждый раз, а этих разов было немало, и ты был бы страшно уязвлен, но все равно ни черта бы не понял.

– Плевать. Я хочу знать.

– Что ты хочешь знать?

– На что это было похоже.

– На секс. На что же еще? – цедит она недовольно.

Уже этим ответом я страшно уязвлен. Я надеялся, что это и близко не будет похоже на секс. Я надеялся, что это будет похоже на что-то гораздо более скучное и безрадостное.

– На хороший секс или на плохой?

– А какая разница между тем и тем?

– Сама знаешь какая.

– Я, кстати, никогда не спрашивала тебя, насколько успешно ты проводишь время на стороне.

– Нет, спрашивала. Я помню. «Хорошо провел время, дорогой?»

– Это риторический вопрос. Послушай, у нас с тобой все нормально. Мы только что вместе хорошо провели время. Давай сменим тему.

– Ладно, уговорила. Но это, что мы вместе, хорошо… это было лучше, так же хорошо или хуже, чем то хорошо, которое бывало у тебя еще пару недель назад?

Она молчит.

– Ладно тебе, Лора. Скажи хоть что-нибудь. Можешь даже соврать. Мне полегчает, и я перестану приставать к тебе со своими вопросами.

– Я собиралась соврать, но теперь не могу, потому что ты поймешь, что я вру.

– Зачем ты собиралась врать?

– Чтобы тебе полегчало.

Так и складывается наш разговор. Я хочу знать (и не говорите мне, что не хочу) про множественные оргазмы, и про десять раз за ночь, и про то, как она брала в рот, и про позы, о которых я и слыхом не слыхивал, но мне недостает смелости спросить, а по собственной инициативе она ни за что ничего не расскажет. Я знаю, что они занимались этим, и с меня достаточно; остается надеяться, что она попытается смягчить удар. Я хочу, чтобы она рассказала, как это было уныло, как ужасающе однообразно, как она лежала и воображала себе, что с ней – Роб, как в квартире у Иена она получала не больше кайфа, чем Мег Райан – в кафе. [96] Ну и что, я хочу слишком многого?

Она приподнимается на локте и целует меня в грудь.

– Слушай, Роб. Что было, то было. И даже очень хорошо, что это произошло: ведь тогда мы с тобой двигались в никуда, а теперь нам вроде есть куда двигаться. И если бы потрясный секс значил так много, как тебе кажется, и если бы такой секс у меня с ним был, мы бы сейчас тут не лежали. Все, я закрываю тему. Понял?

– Понял.

В принципе бывает, эту тему закрывают не столь миролюбиво, но Лора никогда не перегибает палку.

– Только вот был бы у тебя такой же длинный пенис…

Если судить по громкости и продолжительности последующего фырканья, хрюканья, хохота и гогота, это самая уморительная шутка за всю Лорину жизнь, и даже больше – самая уморительная шутка за всю историю человечества. Я воспринимаю ее в качестве образчика пресловутого феминистского юмора. Видимо, надо смеяться.

3. (В машине по дороге к ее матери, во второй уикенд, слушая записанный ею сборник, на котором «Симпли Ред», «Дженезис» и Арт Гарфанкел – все исполняют «Bright Eyes».)

– Мне плевать. Можешь сколько угодно строить физиономии. Хоть какое-то разнообразие. А то снова: моямашина, мойкассетник, мойсборник, едем к моимродителям.

Множественное число последнего словосочетания повисает в воздухе, мы несколько мгновений ждем, не уберется ли оно обратно в мою глотку, а потом забываем о нем. Я делаю короткую передышку и снова бросаюсь в самое, возможно, безысходное из всех безысходных сражений между мужчиной и женщиной.