Он облегченно вздохнул. Впрочем, если не сказала она, где гарантия, что ее драгоценный Михаил не поведал еще кому-нибудь о роде своих занятий? И тогда…

Вот тогда что-нибудь и придумаем, оборвал он себя. Сейчас он почувствовал, что ему снова нестерпимо хочется овладеть женщиной, лежащей перед ним с такой улыбкой, от которой в жилах начинала бурлить даже не кровь, а адская сера…

Она наслаждалась своей властью. Этим человеком она могла играть как ей захочется. Здесь именно она была руководящей и направляющей силой. И это было для нее даже важнее имиджа…

Виктор Федотов оказался очень симпатичным человеком. Я оторвала его от рисования пейзажа, поэтому он предупредил меня, что, пока не закончит вот это дерево, будет разговаривать со мной, не прекращая работы.

Я согласилась.

— Так что вас интересует? — спросил он. — Мишкины подпольные заработки? Или он сам?

— Все, — ответила я. — Общая картина его жизни в последнее время.

Он отступил от картины, осмотрел ее придирчивым взглядом прищуренных глаз.

— Да уж, — сокрушенно сказал он, причем мне осталось непонятным, было ли вызвано это сокрушение событиями последних дней Михаила или он был не до конца удовлетворен результатом своих праведных трудов, — дурак был ваш Мишка… И тюфяк. Если бы его жена была моей, я бы ее давно поколотил и отправил подальше. А он, простите за откровенность, просто собственную похоть порядочностью именовал. Перепутал, так сказать, понятия… Вот и понесло его невесть куда.

Я решила не прерывать его. Он относился к типу тех людей, которые и сами выскажут все, что наболело, а история его друга, видимо, была ему близка до сих пор.

Он действительно продолжил, помолчав:

— Он ведь был хорошим художником, Танюша. Все у него на месте было — и колористика, и линии хороши, ну не Леонардо, конечно, но и не Церетели какой-нибудь. Да и ювелиром мог бы быть хорошим. Только… Его мадам ведь были деньги нужны. Вот он и загнался.

Он опять замолчал. В данный момент ему казалось жизненно необходимым усовершенствовать немного кривую ветку дерева.

— А вы говорите — Валледжо, Валледжо… — изрек он ни к селу ни к городу, поскольку я ни словом не упомянула об этом художнике. — Что вы в нем находите? Ну нарисует сатанинскую картинку, все и млеют… В мире, Танюша, похоть правит, а не любовь… Любовь — она как эта веточка, скромная, незаметная, чистая… Так что Мишку сломали, а как стал на ноги пытаться встать, просто выкинули… Мне его, конечно, жалко, только он за свои грехи отвечал. Хотя… Почему тогда его фифа ни за что не отвечает?

Сказать, что он Елену не любил, было явно недооценивать всю глубину его ненависти к ней. Она была для Виктора воплощением общественной болезни, которую он считал заразной, этаким вирусоносителем, заражающим даже воздух. Это общество, судя по словам Виктора, с младенчества приучило своих членов выпендриваться друг перед другом. А так как, по строгому убеждению Виктора, они сами не могли ничего придумать, им становилось скучно, и тогда они пытались либо сами внедриться в ряды презираемой ими интеллигенции, либо заполучить кого-нибудь из оной в свое рабство. Так получилось с Михаилом.

— Последнее-то время у него вдруг завелись бабки, — сказал Виктор. — Причем много. Мальчонка повеселел вначале, начал пыль в глаза пускать. Откуда они косяком-то пошли, он молчал. Якобы он алмазы в какой-то фирме отделывал. А потом… Вдруг начал он метаться. Это когда он Алину встретил опять. Потому что вроде как ему стало стыдно. Алина-то деньги эти ненавидит. Он от нее, правда, скрывал. Опять рисовать начал. Лицо просветлело. С Машей помирился. Потом и от Елены наконец ушел. Вот тут и начался кошмар… Ему все время казалось, что его преследуют. Он все время собирался мне что-то сказать, но боялся. Прерывал себя на полуслове, махнув рукой.

— А почему ему это казалось? — рискнула спросить я, когда Виктор замолчал.

— Не знаю, — пожал он плечами, — может быть, долгов наделал. Или вмешался в какой-то криминал. Люди сейчас, Танюша, на все готовы. — Он устало вздохнул, вытер кисти и, повернувшись, спросил: — Чаю-то хотите?

Мне было уже пора. К сожалению, то, что он мне рассказал, помогло мне совсем немного.

На прощание он вдруг посмотрел на меня и сказал:

— Вообще, Танюша, чтобы здесь что-то понять, надо попробовать понять его самого. А чтобы понять художника, надо увидеть его работы. Думаю, там многое поможет вам найти дорожку к ответу.

Я кивнула. Тогда я восприняла его совет как предложение понять душу Михаила, еще не подозревая, что работы его могут подсказать мне ответы не только на эти вопросы.

Выйдя из мастерских, я остановилась. Мне было необходимо немного подумать. Поэтому я решила дать себе маленький отдых. Отсюда совсем недалеко до моего дома, и я очень скоро оказалась в обволакивающей любви домашних стен.

К сожалению, если мое тело покоилось в объятиях мягкого дивана, вполне отдавшись его спокойному уюту, мой мозг продолжал пребывать в лихорадочном поиске решения головоломки, предложенной мне. Все, что я имела на сегодняшний день, увы, можно было смело обрисовать словом «мало!», и мне хотелось вслед за древнегреческим киником воскликнуть: «Я знаю лишь то, что ничего не знаю». Впрочем, совсем «ничего» было преувеличением.