— Что с вами? — услышала я голос Ольги Николаевны и вернулась в реальность. — Это действительно Сапелкин. Дима. Моя первая любовь…

— Извините, Ольга Николаевна. Меня ввели в заблуждение… Так это Дима… А Когтев?

— Вот же он.

Конечно же, она указала на того, кого я три дня искренне считала Сапером.

— Ольга Николаевна, не могли бы мы поговорить где-нибудь там, — я кивнула в сторону окна, за которым виднелась парковая зелень.

Она взглянула на часы.

— У меня сейчас окно — два урока. Пойдемте в парк.

Не знаю, может быть, избавление от назойливой школьной атмосферы подействовало на меня благотворно, но, пока мы шли от школьного двора до входа в парк, в голове у меня начало проясняться.

Рокировка. Классический прием не только в шахматах, но и в криминальных историях. Правда, чтобы его применить, нужно обладать хоть каким-то талантом к построению интриги. Для этого требуется изобретательный ум, тонкая наблюдательность, определенные актерские способности, умение просчитывать психологические реакции. Меня поймали на недооценке личности главного героя, на инертности мышления интеллектуалки, на высокомерии, выразившемся в первом слове, пришедшем мне на ум при попытке идентифицировать ситуацию: «Гопота!»

В подвале собственного гаража сидит Коготь, а Сапер, прикрывшийся его именем, заставляет меня его убить. Мотивов я по-прежнему не знаю, но ощущение близости разгадки уже овладело мною.

И как я подозреваю, разгадка будет связана с тем, что мне сейчас расскажет Ольга Николаевна.

К тому же я вспомнила предсказание магических костей, полученное мной в когтевском доме.

«Если человек расскажет вам, кого и как он любил, вы многое поймете».

Тогда оно мне показалось странным.

А ведь это случилось сразу после того, как ко мне в руки попали фотографии Сапера, Димы Сапелкина…

По узким асфальтированным дорожкам мы зашли на какой-то полуостров, заросший кустами. Ольга Николаевна уверенно вела меня на знакомое ей место. В конце полуострова в самой гуще кустов оказалась уединенная лавочка, со всех сторон загороженная от любопытных взглядов случайных прохожих. Ольга Николаевна жестом пригласила меня сесть.

Шагах в пяти от нас тихо колебалась светло-зеленая, основательно зацветшая поверхность паркового пруда.

Ольга Николаевна достала сигареты. Руки ее дрожали.

— Я думала, меня уже никогда не настигнет то время. Но оказывается, я и сегодня живу воспоминаниями о нем. Я поняла это, как только вы показали мне Димину фотографию. Это было безумное время молодой, детской еще жестокости чувств и желаний. Сладкое и страшное время.

Она замолчала.

Одинокая лодка проползла по гладкой поверхности пруда, сидящий в ней задумчивый пенсионер вяло шевелил веслами.

В принципе я уважаю воспоминания женщин о первой любви. Тем более если это главные для них воспоминания.

Не каждая из нас получает возможность жить сегодняшним днем. Энергия прошедших чувств — для скольких женщин это единственная энергия жизни. Ни одна из женщин в этом не виновата. В этом я уверена на все сто.

Но развивать тему женской солидарности мне сейчас очень не хотелось. Поскольку меня интересовали вопросы исключительно мужской психологии.

— Извините, Ольга Николаевна. Мне очень нужно понять отношения вашего Димы с Когтевым. От того, насколько я в этом разберусь, зависят судьбы по крайней мере трех человек.

Я не собиралась посвящать ее в подробности своих проблем с Когтем и Сапером. Ее личные пристрастия могли внести серьезные искажения в логическую структуру ситуации и основательно меня запутать.

— Когтева я ненавижу… Он исковеркал мою жизнь. Знаете, в то лето, после окончания школы, я серьезно собиралась его убить. С ножом приходила сюда, на эту лавочку. Глупое, детское желание, но до сих пор я, школьный учитель, хочу, чтобы этот человек умер. Я не смогла его простить. А Дима… он оказался слабым, безвольным человеком. Он не смог защитить нашу любовь.

— Ольга Николаевна, я не понимаю, Когтев соперничал с Димой из-за вас?

— Они дружили с детства, с первого класса. Дима из интеллигентной семьи, его мама преподавала сольфеджио в музыкальной школе, отец…

Он ушел от Надежды Васильевны к другой женщине, когда Диме было пять лет. Дима не простил его. Ему было пятнадцать, когда он рассказывал мне о своей семье. Он плакал, называл отца предателем, говорил, что ненавидит его…

Я гладила его как маленького, целовала его мокрые от слез глаза… Я была нужна ему и была этим счастлива. Он плакал, и я была рада облегчить его страдания, успокоить этого маленького мужчину. В тот момент я впервые почувствовала, что я женщина…