Королева тут же сообразила, в чем дело.

— Ну конечно! Та бумага… Ты это имела в виду? Я отдала документ Панигароле: ему хочется самому вручить его тебе. Скажу больше! Он желает тебе счастья, ничем не омраченного счастья… Ты встретишься со своим ребенком, Алиса, и отныне не расстанешься с ним!

Алиса де Люс побелела, как полотно.

— Господи! — вскричала Екатерина. — Как это я запамятовала! Ты же скрываешь от Марийяка, что имеешь сына. Ну что ж, ты не увезешь малыша с собой; он по-прежнему будет жить в обители.

Читателю уже ясно, что королева от души поиздевалась над своей фрейлиной, пока экипаж катил в Лувр.

А Панигарола тем временем спустился в монастырский сад и зашагал к дальней тропинке, по которой любил прогуливаться.

Мы уже говорили, что Панигарола пользовался в обители неограниченной свободой. Он мог появляться и исчезать, когда ему вздумается. Обычно он ни с кем не общался: братия побаивалась Панигаролу, считая его знатоком оккультных наук.

Побродив по дорожке, монах опустился на лавку, склонил голову на руку и погрузился в размышления. Он не заметил, как наступила ночь, и встрепенулся лишь тогда, когда ощутил рядом чье-то присутствие. Возле него присел настоятель кармелитского аббатства, человек знаменитый и очень влиятельный; многие считали его истинным праведником.

— Вы в раздумьях, брат мой? — улыбнулся старец Панигароле. — Нет, нет, вам не нужно вставать передо мной!

— Монсеньор, — произнес инок, — я и в самом деле размышляю. Размышляю о том, что скажу завтра парижанам.

— Только это меня и интересовало, — ласково промолвил аббат. — Не буду вас отвлекать, брат мой. Я распоряжусь, чтобы все викарии и кюре обязательно были завтра на вашей проповеди в Сен-Жермен-Л'Озеруа… А еще я сообщу в Рим, что настал урочный час… Но разрешите, брат мой, кое-что посоветовать вам…

— Я с радостью выслушаю вас, монсеньор.

— Слова, с которыми вы завтра обратитесь к своей пастве, должны быть очень четкими и ясными. Ведь в храме будут не только обычные прихожане, но и лица духовного звания. Вы же понимаете: наши милые кюре не отличаются большим умом. Им необходимо внятно растолковать, что именно они обязаны делать. В общем, брат мой, они должны получить от вас недвусмысленные инструкции. Ибо души священников, так же как и сердца других наших сторонников, объяты благородной страстью к борьбе с еретиками. Но святые порывы верных сынов Церкви были грубо подавлены. И теперь многие боятся сказать вслух то, что думают. Нужен сигнал… и заслышав трубный глас, истинные католики возьмутся за оружие… А призовете их к этому именно вы!

— Не сомневайтесь, монсеньор: я сделаю все, что в моих силах, — поклонился Панигарола.

— Значит, — проговорил аббат, поднимаясь, — надо ждать великих свершений. Благословляю вас, брат мой…

Настоятель перекрестил опустившего голову инока и заспешил прочь. Панигарола же зашагал туда, где жили послушники. Их комнатки отделяла от монашеских келий стена с низкой дверью. Панигарола прошел через нее, миновал двор и оказался возле маленького домика. Там, в небольшой комнатке, где мерцал неяркий светильник, крепко спал малыш. Инок замер у его постели и долго глядел на мальчика. По щекам Панигаролы струились слезы; подавляя рыдания, он тихо говорил:

— Мое дитя… О, мое дитя! Если бы ты был дорог ей! Тогда, возможно, она бы относилась лучше и ко мне!..

На другой вечер святой отец Панигарола появился в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа. Послушать монаха прибыл сам архиепископ Парижский. Епископы Вигор и Сорбен де Сент-Фуа, королевский исповедник, каноник Вильмюр и церковный капитул в полном составе, аббаты, священники и викарии из всех приходов — почти три тысячи духовных лиц собрались в обширном соборе, двери которого заперли перед началом службы. Из мирян в храм смогло попасть не более двух десятков человек, среди которых были герцог де Гиз, маршал де Таванн, канцлер Бираг, герцог де Невер, маршал де Данвиль, прево Шаррон, оружейник и ювелир Крюсе, мясник Пезу, хозяин книжной лавки Кервье и поэт Дора.

Кроме того, у самого входа теснились предводители отрядов вооруженных горожан, сотники и даже десятники; их тоже пригласили на эту проповедь.

Пока гремел голос Панигаролы, никто, казалось, не смел вздохнуть. Но когда монах замолчал, присутствующих внезапно охватила дрожь. Однако все мирно разошлись… И тогда из-за колонны выскользнула дама; никем не замеченная, она весь вечер внимательно наблюдала за происходящим. Это была королева Екатерина Медичи. Ее пылавшие ненавистью глаза нашли Генриха де Гиза, еще не покинувшего храм, и она злобно прошипела себе под нос:

— Герцог де Гиз истребит гугенотов! Однако чего не бывает в сражении! Господь милостив — и, возможно, меткий удар какого-нибудь подлого еретика или доброго католика навсегда лишит нас общества герцога де Гиза. А короля и устранять не нужно — он сам скоро отправится на тот свет. И тогда мой обожаемый сын Генрих унаследует французский трон!

Королева стремительно вышла из храма, села в поджидавший ее экипаж и в сопровождении эскорта из нескольких дворян уехала в Лувр.

Назавтра, вдохновленные примером Панигаролы, все парижские проповедники яростно обличали еретиков. Толпа выплескивалась из храмов на улицы, громко понося гугенотов.