— Чудо! Чудо! Хвала Господу!

Одного из этих монахов наши читатели хорошо знают: брат Тибо, как всегда величественный и сладкоречивый; за ним следовал его постоянный спутник — брат Любен.

Мы уже говорили, что брат Любен получил разрешение аббата покинуть монастырь и послужить какое-то время лакеем на постоялом дворе «У ворожеи». Однако как раз в это воскресенье ему было велено возвратиться в монастырскую келью. Действительно, на постоялом дворе он больше не был нужен, поскольку сторонники Гиза прекратили устраивать тайные сборища в задней комнате заведения, принадлежавшего почтеннейшему Ландри. Отец настоятель заявил Любену:

— Брат мой, ваша миссия в миру завершена. Во время вашего длительного пребывания среди филистимлян вы вели себя достойно, но плоть наша слаба — боюсь, вы неоднократно впадали в грех чревоугодия. Учитывая, как прекрасно вы проявили себя в гостинице, мы доверяем вам присмотр за чудесным котлом. Это великая честь для вас, и ее разделит с вами брат Тибо. Однако в земле филистимлянской вы много грешили, и я накладываю на вас епитимью: в течение двух недель вы должны поститься и не вкушать ни мяса, ни овощей, ни вина.

— Покоряюсь… — прошептал Любен, согнувшись в почтительном поклоне.

А из глубины души монаха рвался стон:

— Две недели на хлебе и воде… я не выдержу… я умру!..

Несчастный Любен удалился в келью. Там его уже ждал брат Тибо, заранее получивший указания от настоятеля. Оба монаха отправились в зал, примыкавший ко входу в обитель.

В этом зале было устроено что-то вроде часовни: стояли стулья, на стенах висели образки, у стены возвышался своеобразный алтарь, а над ним виднелось огромное распятие. На алтаре и находился знаменитый котел. Обычно на него был накинут покров из темной ткани, но по праздникам верующим разрешалось взглянуть на реликвию: взору молящихся представал тогда обычный предмет кухонной утвари из ярко начищенной меди. Время от времени в него наливали воду, ожидая чуда.

Брат Тибо препроводил Любена в эту часовенку, и оба преклонили колени перед алтарем.

— А что это вы, брат мой, так тяжко вздыхаете? — осведомился Тибо.

— Как не вздыхать, брат мой! — ответствовал Любен. — Разве вы не помните восхитительные обеды и ужины у почтеннейшего Ландри?!. Какие паштеты готовила мадам Югетта! И мне частенько перепадали славные кусочки!.. А ветчина, Господи, что за ветчина! Да если еще запить ее тем вином, что гости нередко оставляли в бутылках… Особенно мне нравилось бургундское: глотнешь — и душа радуется…

— Как вам не стыдно, брат Любен! — воскликнул Тибо, но почему-то облизнулся.

— Что делать, что делать! Чувствую, демон чревоугодия (как выражается наш отец настоятель) целиком и полностью овладел мной. Нет, вы только представьте: сначала съедаешь что-нибудь остренькое, с пряностями, прямо пожар во рту, а потом заливаешь этот сладостный огонь хорошим вином…

Тут и брат Тибо не выдержал:

— От ваших слов у меня слюнки текут!

— Ах, брат мой, не знаю, каково оно — райское блаженство, уготованное праведникам на том свете, но если и есть рай на нашей грешной земле, то находится он, безусловно, на постоялом дворе «У ворожеи».

— А помните, брат мой, какие обеды нам подавали?..

— Как не помнить!.. Почтенный Ландри — достойный наследник своего великого отца, господина Грегуара. а тот был лучшим поваром в Париже!

— Давненько это было… — вздохнул брат Тибо. — Году этак в сорок седьмом-сорок восьмом, когда скончался наш государь Франциск I, а мы как раз познакомились со знаменитым Игнацием Лойолой… Хорошие были времена, дорогой Любен. Господин Грегуар замечательно кормил нас, вполне довольствуясь взамен нашим благословением.

— А нынче не так… добывая хлеб насущный, крутишься, бьешься, жизнью рискуешь… — вздохнул Любен.

— Истинная правда… — подхватил брат Тибо. — Ведь я-то на постоялом дворе, считай, голову в петлю сунул, согласившись сопровождать герцога де… Впрочем, молчу, вы-то не посвящены в секреты сильных мира сего…

— А теперь, — продолжал возмущенный Любен, — меня, словно сопливого послушника, сажают на хлеб и воду… будто я каторжник какой!

Тибо вдруг подмигнул товарищу и таинственно улыбнулся. Любен прекрасно знал своего друга, и в душе его затеплилась надежда.

— Брат Тибо! О, брат Тибо! — прошептал бывший лакей.

— Вы что-то хотите сказать? — лукаво осведомился Тибо,

— Ничего, брат мой, ничего… но мне показалось… вы так улыбнулись…

— Тише! — прошептал монах. — Прикройте дверь, брат Любен.

Тот бросился к дверям. Сердце его замирало в предвкушении блаженства.

— Значит, — продолжал Тибо, — настоятель наложил на вас епитимью?

— Увы! — простонал Любен, вновь теряя надежду.

— По-моему, вы этого не вынесете, — серьезно заметил хитрый Тибо.