Вальвер давно уже произвел в уме простое арифметическое действие, умножив двадцать четыре тысячи на два, однако услышав о необходимости безоговорочно повиноваться приказам герцогини, скорчил недовольную физиономию. Впрочем, он не мог не согласиться с д'Альбараном: сорок восемь тысяч ливров в год дают госпоже де Соррьентес право быть требовательной к своим дворянам.

— Я непременно учту это и постараюсь не вызвать неудовольствия герцогини.

— Но это еще не все, — продолжал д'Альбаран. — Теперь вы можете не бояться козней маршала д'Анкра, который, как я уже говорил, желает погубить вас. Вы стали одним из первых дворян ее высочества и будьте уверены, что принцесса сумеет вас защитить, причем весьма действенным способом.

— О, — беззаботно отмахнулся Вальвер, — что до этого, то я всегда рассчитываю только на крепость мышц и длину клинка.

И он похлопал себя по руке и по эфесу шпаги.

— Я знаю, вы сильны, но у маркиза д'Анкра в руках вся власть, так что он может приказать арестовать вас. Кстати, если он попытается это сделать, не забудьте немедленно оповестить герцогиню. Теперь вы входите в число ее людей, а, значит, становитесь неуязвимым. В этом королевстве никто не имеет права лишить вас свободы… без согласия на то ее высочества.

— Даже сам король? — усмехнулся Вальвер.

— Даже король! — вполне серьезно ответил д'Альбаран.

Вальвер внимательно взглянул на него. Испанец говорил искренне и убежденно. Прекратив смеяться, Вальвер впился в него испытующим взором:

— И все-таки: вдруг приказ о моем аресте отдаст король?

— Ее высочество отправится в Лувр и будет просить отменить его.

— И король отпустит меня на свободу?

— Да.

— А если он откажется?

— Он не откажется…

— А все же?..

— Он не откажется… Не сможет отказаться.

— Ого! Значит, наша хозяйка сильна так же, как Его Величество?

— И даже более. Вы и представить себе не можете, сколь она могущественна.

Задавая вопросы, Вальвер не переставал смотреть д'Альбарану прямо в глаза, поэтому он был убежден, что тот говорил правду. Ошибки не было: великан-испанец твердо верил во всевластие своей госпожи. А так как он не первый год состоял у нее на службе, то, очевидно, у него были для этого все основания.

Вальвер более не настаивал. Поблагодарив своего любезного собеседника, он засунул мешок с золотыми поглубже в карман, завернулся в плащ и вышел из дворца. Снаружи уже совсем стемнело. Вдоль улицы Сен-Никез с одной стороны тянулись укрепления, с другой — одиноко возвышался дворец Соррьентес; сразу же за ним находилась часовня святого Николая. В противоположном конце, ближе к улице Сент-Оноре стоял приют Кэнз-Ван. Между часовней и приютом пролегала стена, за которой скрывались пустырь и примыкавшее к часовне кладбище. К стене кое-где притулилось несколько домишек. Местность была мрачная, словно нарочно созданная для промысла лихих людей.

Вальвер не смотрел по сторонам. Быстро, пружинистой походкой направился он к улице Сент-Оноре, упорно размышляя по дороге о последних словах д'Альбарана. Убежденность гиганта-испанца во всемогуществе герцогини Соррьентес произвела на него неизгладимое впечатление. Юношу охватило странное чувство, и он никак не мог объяснить себе его природу. Вместо того чтобы почувствовать себя увереннее из-за воистину безграничных возможностей таинственной чужеземной принцессы, к которой он только что поступил на службу, он, напротив, необычайно встревожился.

«Однако кто же она все-таки такая, эта герцогиня Соррьентес? — думал он. — Почему я никогда не слышал ее имени?.. Увидев ее в ее собственном доме — Бог мой, как же она красива! — я радовался от всего сердца, душа моя сгорала от нетерпения послужить ей… Откуда же теперь взялись эти мрачные предчувствия?.. Какая ядовитая муха меня укусила?.. Помимо сногсшибательных посулов, которые она мне сделала и от которых я оставил за собой право отказаться, если ее приказы будут идти вразрез с моей совестью, есть еще и неоспоримый факт, а именно: я уношу в своем кармане семь тысяч полновесных золотых ливров. Семь тысяч плюс те пять тысяч, которые я выручу за бриллиантовую пряжку, составят двенадцать тысяч. Двенадцать тысяч ливров — это уже целое состояние… и оно у меня в кармане!.. А я не прыгаю от радости… Какое-то беспокойство гложет меня!.. И все потому, что такой любезный, такой вежливый д'Альбаран — ах, как он любезен, как он вежлив, этот граф д'Альбаран! — уверяет, что его хозяйка, нет, теперь наша хозяйка столь могущественна, что может диктовать свою волю даже самому королю!.. Как же так? Клянусь кровью Христовой, я ничего не понимаю!..»

Вот о чем думал по дороге Одэ де Вальвер. Он был настолько поглощен своими размышлениями, что не заметил, как совсем стемнело, улицы опустели, а из щелей и закоулков стали выбираться всякие подозрительные личности. Вальвер решил подвести итоги сегодняшнего дня:

«Но, право, что это со мной? Ведь у меня нет ни малейшего повода для уныния! Чума меня забери, неужели я стану жаловаться на то. что отыскал способ заработать состояние и попал на службу к хозяину, более богатому, более щедрому и, быть может, даже более могущественному, чем сам король?.. Герцогиня сказала мне: „Я здесь, чтобы споспешествовать благу короля Франции“. Именно так она и сказала, я хорошо запомнил ее слова. Голову даю на отсечение — такая женщина, как она, не станет унижаться до лжи, так что я могу быть совершенно спокоен. И раз мое состояние зависит от ее щедрот, не стоит валять дурака, черт побери!»