— Свобода выбора, Илья. А ведь ты не сможешь выбить на этом камне чье-то иное имя, кроме моего.

— Почему же? — подумал И.Д.К. и провел зубилом тонкую черту, след буквы «алеф». — Смогу.

— Но не станешь, верно?

Буквы «алеф», «ламед», «йуд» появились на поверхности камня, как показалось И.Д.К., даже прежде, чем он сформулировал в мыслях ответ.

— Не стану, — согласился он. Мессию звали Элиягу Кремер, и знание это находилось так глубоко в его подсознании, что не подлежало изменению никакими мысленными усилиями. Это обстоятельство не то, чтобы поразило И.Д.К., собственно, оно и неприятным не было — как может знание быть неприятным само по себе, безотносительно к следствиям? — но И.Д.К. все же не хотелось показать даже Мессии, что думал он в тот момент вовсе не о камне, не об имени и не о зубиле даже, по которому рука его била податливым молотком. Иная мысль пришла ему в голову, иная суть забрезжила ему, и он поторопился завершить надпись, которую, конечно, помнил наизусть, но которая, как ни странно, казалась ему сейчас рождавшейся из пустоты непринятого еще решения.

— Проблема теперь в том, — сказал он, нанеся последний удар, — чтобы доставить камень в точности туда и тогда, куда и когда это необходимо.

— Нет проблемы проще, — впервые подал голос Муса.

И.Д.К., который не ощущал присутствия Мусы уже довольно долго и думал, что он попросту ушел в нематериальные сфирот, неожиданно понял, что Муса изменился. Это было так, и для И.Д.К. не составило труда разобраться в причине.

— Нет проблемы, — согласился он. — Ты прав. Это последнее, чего я еще не понимал.

— Нас десять, — продолжал И.Д.К. — Кто-нибудь из вас задумывался над тем, почему нас именно десять?

— Миньян, — сказал Йосеф. — Миньян может говорить с Творцом без посредников.

— С Творцом, — прошелестел голос Мессии, — или с собственным «я», не так ли?

Они были вместе, и вместе они были всесильны.

Каждый из них сохранил себя, но каждый уже не оставался тем, кем был прежде.

И.Д.К. вспомнил себя-планету, и себя, бредущего вдоль стены имен, и себя, целующего Дину, и себя, решившего проблему Кода, и еще — себя, блуждающего в нематериальных сфирот иной Вселенной, в которой никогда не было и никогда не будет ни человека, ни планеты по имени Земля, ни звезды с названием Солнце. Почему я помню это? — подумал он. — Этого не было. Это будет, — подумал он чьей-то чужой мыслью и не сразу, не мгновенно, но достаточно быстро, чтобы не удивиться, понял, что и эта мысль принадлежит ему, но ему, уже прожившему и путешествие в иных мирах, и многое еще, чего не было в физическом четырехмерии, но существовало в едином мире, где ни время, ни пространство не играли определяющей роли…

Дина вспомнила себя, стоящую у стены с фонтанчиками в перевернутом мире, где Саграбал был всего лишь картой, нарисованной на тусклом небе, и себя, беседующую с девушкой по имени Яна, и себя, качающую Хаима (его до двухлетнего возраста приходилось качать на руках, он с трудом засыпал, ему хотелось играть, а не уходить даже на время в мир, где водились сны), и еще Дина вспомнила, как вместе с Хаимом, принявшим по этому случаю внешний облик привычного ему Христа, она бродила между древних камней, которые когда-то были городом, носившим имя Иерусалим, на планете, называвшейся Земля, и у нее не возникало сожаления о том, что это планете пришел конец, потому что в четырехмерии конец приходит всему. Дину не удивило это неожиданное воспоминание о будущем, время для нее ничего уже не значило, ей хотелось остановить только одно мгновение, вернувшись к нему опять, и она сделала это — и вновь была Стена, и был мрак, и были руки Ильи, и губы его, и шепот, и мир Саграбала, еще не знавшего о приходе людей Кода…

Людмила вспомнила себя, стоящую перед Мессией в сумрачной комнате, и его глаза, говорящие ей слова, которые она понимала по-своему, и вспомнила себя, гуляющую с Андреем по Тверскому бульвару, сын грыз вафлю и упорно не хотел застегнуть пуговицу капюшона, хотя дул промозглый ветер, и еще она вспомнила себя в мире, которого просто не могло существовать, потому что в нем воплощались желания, она подумала о своем и получила то, о чем подумала. Воспоминания охватили весь мир от начала до конца времен, и Людмила отогнала их, потому что не вспоминать нужно было, а действовать…

Илья Давидович Кремер, Мессия, вспомнил себя, погруженного в липкую жижу, которая лишь по привычке воспринималась материальным, чавкающим болотом, а на деле была всего лишь информацией, в которой он плавал, не понимая еще, что нужно погрузиться, войти, понять…

Йосеф Дари вспомнил себя, падающего в пустоте, смешанной из бесконечного множества сфирот, и шляпу свою, падающую рядом, и голос Творца, и вспомнил текст утренней молитвы благодарения Господа, и вспомнил еще, что уже много дней (лет?) не произносил молитву в положенное время — не оттого, конечно, что перестал с некоторых пор обращаться к Творцу, но потому, что обращался к Нему постоянно. Он вспомнил себя, мертвого в мире мертвых, увидел себя со стороны и со стороны же обратился к себе, поняв, наконец, смысл всего сущего…

Хаим вспомнил себя, висящего на кресте, и себя, играющего с соседским Аликом, и себя, стоящего перед учениками под деревьями Гефсиманского сада, и себя, играющего с Андреем в придуманную ими игру, где фишками были звезды, а кубиками — планеты. И еще он вспомнил себя, еще не родившегося, но уже существовавшего — вспомнил мир от начала до конца времен, и себя в нем, таким, каким он всегда хотел быть…

Андрей вспомнил себя на Земле, и город с названием Назарет, и город с названием Москва, в котором он не успел тогда побывать, но который теперь ощутил — от пустующих домов Юго— Запада до ярмарочной, с японским говором, толкучки Кремлевской площади. И еще он вспомнил, что ему нравилась Таня из параллельного класса, попавшая под машину незадолго до его отъезда в Израиль; это не имело значения — Таня уже на Саграбале, и ему не нужно мучиться, подбирая слова, Таня все понимает, но и это тоже не имело значения, потому что понимание — лишь одна из многочисленных сфирот, а есть более глубинные чувства, мысли, ощущения, перед которыми Вселенная от начала до конца времен — лишь рябь на поверхности океана…

Муса вспомнил себя в Мекке, и вспомнил себя в Газе, и вспомнил себя в желтой пустыне пред ликом Аллаха. Он вспомнил себя-Мессию, себя-Мухаммада, себя-Яхве, все это был он, и тогда он подумал, что возомнил о себе, ибо один он был — ничто…

Ричард вспомнил себя в тот миг, когда мир, привычный и единственно понятный ему, стал всего лишь меткой, а реальностью стали холмы Саграбала, и лишь присутствие рядом Джоанны заставило его не закричать от страха. Воспоминание было неприятным. В мире сфирот, где он пребывал, оно могло возникнуть лишь на пересечении с одним из измерений времени, и, значит, он в чем-то так и остался связан с материальным миром…