— Значит, ты все-таки проснулась. Уже слышала?

— Нет.

— Одевайся, и побыстрее. Захвати с собой плащ, тот, что с капюшоном.

Ничего, не понимая, я вернулась в свою спальню и растолкала Дзалумму. Она была сонной и ничего не поняла из моего сбивчивого объяснения, но все-таки помогла мне натянуть платье.

Я спустилась вниз, где меня ждал отец с горящей лампой.

— Что бы ты там от него ни услышала, — начал он и замолк, охваченный непонятным мне чувством. Придя в себя, он повторил: — Что бы ты там от него ни услышала, ты моя дочь, и я тебя люблю.

Я промолчала, не зная, что ответить. Он повел меня во двор к поджидавшей карете. Заметив на дверце кареты герб с шарами, я резко остановилась. Джулиано? Но это невозможно — отец никогда бы не отдал меня ему с такой безропотной покорностью.

Отец помог мне сесть в экипаж, закрыл дверцу и потянулся сквозь окошко к моей руке. Казалось, он раздумывает, не поехать ли вместе со мной. Наконец он произнес:

— Будь осторожна. Постарайся, чтобы тебя никто не видел, и ни с кем не заговаривай. И ни с кем не делись тем, что увидишь или услышишь. — С этими словами он отступил назад и махнул вознице, чтобы тот ехал.

Столь поздний час притупил мою способность ясно мыслить, но к тому времени, когда карета загрохотала по плитам Старого моста, я поняла, куда меня вызвали.

Путь был более долгим, чем я ожидала. Мы держали путь не к дворцу Медичи, а за город и ехали целый час. Наконец, миновав черные силуэты деревьев, мы оказались на дорожке, посыпанной гравием. Прошло несколько минут, и возница остановил лошадей у дома, перед которым расстилался квадрат регулярного сада.

Несмотря на поздний час, все окна в доме светились золотыми огнями, здесь никто не спал.

Стража, охранявшая вход в виллу, покинула свои посты и сидела тут же, неподалеку, рядом с зажженными факелами. Люди тихо разговаривали. Когда возница помог мне выйти из экипажа, со стороны какого-то из охранников донеслись всхлипывания. Его товарищи зашикали на него, а один из них поспешил открыть передо мною дверь.

В огромном зале невообразимой красоты меня встретила молоденькая служанка.

— Как он? — спросила я, следуя за ней быстрым шагом по коридору.

— Умирает, мадонна. Врачи не надеются, что он доживет до утра.

Сердце пронзила боль от этого известия, я прониклась сочувствием к Джулиано и его семье. Произведения искусства, мимо которых я теперь проходила, — картины, поражавшие буйством красок, изящные скульптуры, отделанные золотом, — казались жестокими.

Мы подошли к двери спальни Лоренцо, но она оказалась запертой. Комната перед спальней, как и кабинет во дворце на виа Ларга, была заполнена тщательно отобранными украшениями, кубками и золотыми геммами. В комнате сидела жена Пьеро, мадонна Альфонсина, — нескладная в своей беременности, некрасивая, несмотря на изумительные медно-золотистые кудри. Поверх простой сорочки она накинула на плечи шаль. Рядом с ней я увидела Микеланджело, он поддерживал свою огромную голову руками и даже не поднял глаз при моем появлении.

Альфонсина, однако, злобно зыркнула в мою сторону, когда я присела в поклоне и представилась. Она, вероятно, приняла на себя роль хозяйки, и теперь в ее поведении улавливалось больше волнения, чем скорби. От меня она презрительно отвернулась. Взгляд у нее был сухой и злой — складывалось впечатление, что она рассержена на свекра за то, что он доставляет ей столько неудобств.

В дверях стоял старый философ Марсилио Фичино, видимо исполнявший роль посредника.

— Мадонна Лиза, — любезно заговорил он, с трудом сдерживая слезы. — Я рад снова видеть вас, хотя меня печалит, что наша встреча должна состояться при таких обстоятельствах.

Он протянул ко мне руку, собираясь сопроводить во внутренние покои, но нас прервали крики, эхом разнесшиеся по коридору, а потом быстро приближающиеся шаги. Я обернулась и увидела, что к нам идет Джованни Пико и ведет с собою Савонаролу, за ними следовали Пьеро и Джованни де Медичи.

Пьеро раскраснелся, по его лицу текли слезы.

— Ты предал нас, приведя его сюда! — кричал он. — Почему бы тебе просто не ударить нас или не плюнуть в нашу сторону в такие скорбные минуты? Это было бы гораздо милосерднее, чем то, что ты сделал!

Его брат, Джованни, возмущенно ему вторил:

— Какое неуважение! Отойди от него сейчас же, или я позову стражу!

Пико и Савонарола приблизились к Марсилио Фичино, стоявшему у закрытых дверей спальни. Тут поднялась Альфонсина и, не замечая, что ее шаль соскользнула с плеч, наградила Пико такой пощечиной, что у него подогнулись ноги и он отшатнулся назад.

— Предатель! — пронзительно завопила она. — Ты насмехаешься над нами, приведя под нашу крышу эту обезьяну, да еще в такое время! Вон отсюда! Убирайтесь оба!