Там нас и поджидал граф Джованни Пико. Его вид меня потряс. Последние несколько месяцев он являлся в наш дом почти каждый вечер, но я ни разу не спускалась вниз, чтобы хотя бы взглянуть на него. Теперь я увидела, как он сильно постарел и исхудал. Тяжело опираясь на трость, он попытался подняться при нашем появлении, но из-за сильной дрожи в руках и ногах не смог этого сделать и оставил все попытки. Отец опустился на скамью рядом с ним, и они тотчас начали что-то тихо обсуждать. Глядя на них, я заметила за их спинами знакомую фигуру — это был Микеланджело, одетый во все черное, что безошибочно указывало на его теперешнюю принадлежность к «плаксам». Заметив меня, он опустил голову, словно смутился.

Не могу сказать, как долго мы ждали начала мессы; знаю только, что прошло много времени, пока я молилась за Джулиано. За его жизнь я боялась гораздо больше, чем за собственную.

Наконец запели гимн. Запахло ладаном. Прихожане, хор и даже священник — все, казалось, оцепенели. Мы совершили обычный ритуал равнодушно, машинально бормотали ответы, не слыша их, не вдумываясь в их смысл. Присутствующие были сосредоточены на одном — на появлении пророка.

Даже я, грешница, скептик, поклонница Медичи и языческого искусства, не смогла сопротивляться охватившему всех мучительному ожиданию. Когда проповедник наконец поднялся по ступеням на кафедру, я, как и Пико, и мой отец, как Дзалумма и каждый прихожанин в соборе, включая священника, перестала дышать. Молчание в ту минуту было поразительным — ведь больше тысячи душ теснилось в соборе, а еще несколько тысяч стояли на ступенях и на площади снаружи, но единственным звуком в ту секунду, когда Савонарола оглядывал собравшихся, был далекий раскат грома.

После нескольких месяцев затворничества и поста фра Джироламо выглядел мертвенно-бледным, его скулы пугающе выступали на лице. В этот день его широко распахнутые глаза не светились уверенностью и праведностью — в них читалась только взволнованность и печаль; его выпиравшая нижняя губа дрожала, словно он с трудом сдерживал слезы. Плечи его поникли, он в отчаянии вцепился в края аналоя, будто был не в силах удерживать огромный груз.

То, что он собирался произнести, было для него непосильным бременем. Он запустил костлявые пальцы в нечесаную черную шевелюру, крепко дернул себя за волосы и застонал.

Наступила долгая пронзительная тишина. В прошлый раз проповедник рассказал нам историю Ноя и призвал войти в Божий ковчег, чтобы скрыться от надвигающегося потопа. Что теперь он скажет?

Наконец он открыл рот и душераздирающе завизжал:

— Ессе ego adducam aquas super terram! Смотрите, я низвергаю водные потоки на землю! [14]

Под церковными сводами разнеслось эхо криков. Сидевшие вокруг нас мужчины и женщины начали терять сознание, соскальзывая на пол. Дзалумма потянулась к моей руке и крепко ее сжала, нарочно причинив мне боль, чтобы я пришла в себя. Она хотела сказать: «Не поддавайся этому безумию».

А справа отец и Пико начали рыдать: отец — беззвучно, Пико — громко всхлипывая. Они были не одиноки, вскоре весь собор наполнился воем с жалобными взываниями к Всевышнему.

Даже пророк больше не смог сдерживаться. Он закрыл безобразное лицо руками и разрыдался, горестно вздрагивая всем телом.

Прошло несколько минут, прежде чем фра Джироламо и его прихожане смогли взять себя в руки. Что Савонарола говорил затем, я не помню. Знаю только, что впервые ко мне пришло сознание того, что прежняя Флоренция, какой я ее помнила, может исчезнуть, а вместе с ней и Джулиано.

Той ночью, когда я, в конце концов, сумела заснуть, мне приснилось, будто я стою в базилике Сан-Марко, возле алтаря, где похоронен Козимо. Вокруг меня толпятся люди, им до безумия хочется послушать пророка, они прижимаются ко мне разгоряченными, потными телами — все сильнее и сильнее — так, что я уже не могу дышать.

Среди всей этой сутолоки я вдруг начинаю сознавать, что огромная туша, привалившаяся ко мне слева, — не кто иной, как фра Доменико. Я пытаюсь отстраниться с отвращением и ненавистью, но безликие тела еще сильнее принимаются толкаться, и я уже не могу шевельнуть ни рукой ни ногой.

— Отпустите его! — кричу я, сама не ожидая этого от себя и не понимая собственных слов. Их смысл доходит до меня только позже, когда я замечаю своего Джулиано, перекинутого через широкую спину монаха, его голова болтается где-то у колен Доменико, лица я не вижу.

Терзаемая ужасом, теряя силы под напором толпы, я вновь кричу, обращаясь к фра Доменико:

— Отпустите его!

Но монах-здоровяк, кажется, глух и нем. Он смотрит прямо перед собой, на кафедру проповедника, а Джулиано, все еще вися вниз головой, поднимает ко мне лицо с горящими щеками.

— Все повторяется, Лиза, разве ты не видишь? — Он ободряюще улыбается. — Все повторяется.

Я очнулась в холодном поту, под причитания Дзалуммы, стоявшей надо мной. Видимо, я кричала во сне.

С этой минуты я почувствовала себя как Савл в Дамаске: чешуя спала с моих глаз [15] , и я больше не могла притворяться, что ничего не вижу. Положение Джулиано и его семьи было в высшей степени шатким.

Флоренция находилась на краю пропасти, и я с нетерпением ожидала, когда же начнутся перемены к лучшему, понимая, что их вообще может не быть.