— Нет, я этого не говорил, — ответил Андропов и поднял лежавший перед ним документ. — Мы разработали новую программу. Идея проста. Да, мы не можем закрыть эмиграцию или сократить ее — пока. Но зато мы можем отбить у Запада всякую охоту принимать наших евреев. Как? Очень просто. Если заполнять поток эмигрантов больными, стариками, алкоголиками и криминальными элементами…

— Отличная идея! — тут же воскликнул Устинов, министр обороны, и вполоборота повернулся к своему другу Громыко. — А то арабы все жалуются, что мы пополняем израильскую армию. Но если выпускать одних алкоголиков и больных, а?

— И преступников! — оживился Кириленко, еще один друг Брежнева, толстенький и гладенький, как спелый помидор. — Да! Очистить страну! Выслать всех преступников с евреями на Запад! До Олимпиады!

— Ну, до Олимпиады не получится, — усмехнулся Щелоков, министр внутренних дел. — Если мы в месяц выпускаем только по две тысячи человек, а у нас на учете жулья и бандитов два миллиона…

— А кто сказал, что мы должны подлаживаться под американские квоты? — вдруг хитро спросил Черненко. — Они впускают в год тридцать тысяч евреев, а мы выпустим сразу сто тысяч — бандитов, я имею в виду? А?

— Молодец, Костя! Правильно! — встрепенулся Брежнев.

— Но бандиты же не евреи, — заметил Щелоков.

Брежнев живо повернулся к нему:

— Ты уверен? Разве у них не может быть еврейской родни в Израиле? А? Если поглыбже поискать, поглыбже? Ты понял?

— Это здоровая идея, Леонид Ильич, — веско сказал Устинов. — Таким способом мы и тюрьмы разгрузим от дармоедов, и Западу пилюлю подкинем! Особенно израильской армии! Психами, алкашами…

— Да, это хорошо… — задумчиво, словно размышляя вслух, высказался и Суслов. — Это устроит наших арабских друзей…

— Позвольте все-таки зачитать хоть один абзац, — сказал Андропов, усмехнувшись им, как расшумевшимся детям. И прочел из своей программы: — «Заполнение эмиграционного потока пенсионерами, криминальными элементами и больными вынудит американский конгресс сократить квоты на еврейскую эмиграцию и отменить поправку Джексона-Вэника, что позволит нам безболезненно закрыть эту эмиграцию через два года, сразу после Московской Олимпиады…»

И удивленно поднял глаза от текста: Политбюро — все, кроме Кулакова, — весело аплодировали.

— Да мы им такого дерьма подсыплем — они нам еще заплатят, чтобы мы эту эмиграцию закрыли! — выразил Кириленко общую мысль.

Барский смотрел на них — помолодевших от оживления и блестевших воодушевленными глазами.

— Они там думают, шо все жиды — сплошные Ландау, Моше Даяны и Рихтеры! — улыбался Черненко. — А мы им заместо Рихтеров — алкашей и старух, а?

— Рихтер не еврей, — заметил от стены Сергей Игунов, советник и главный эксперт ЦК по сионизму.

— Не важно! — отмахнулся Щелоков.

— Будем голосовать? — спросил Суслов. — Кто за это предложение?

— Да шо тут голосовать? — сказал Брежнев и приказал стенографисту: — Пиши: принято единогласно!

— Постойте, у меня не все, — вмешался Андропов. И прочел дальше из своей программы: — «Вместе с тем, учитывая опасное влияние фактора еврейской эмиграции на остальные слои нашего общества, Политбюро предлагает Комитету госбезопасности разработать комплексную программу сдерживания потенциальных эмигрантов, в том числе систему отказов тем лицам, чьи профессии представляют интерес для наших противников…»

— Да это и ежу ясно! — устало перебил Брежнев, разом теряя свою на минуту вспыхнувшую живость.

— Уж с этим вы справитесь, — покровительственно заметил и Черненко и с благосклонностью посмотрел на Барского. — Верно?

— Так точно! — ответил Барский, ликуя в душе и изумляясь, как замечательно все обернулось.

Господи, думал он, удерживая губы от улыбки, Андропов — умница, гений, они с его руки все съели, даже не читая! И про вчерашнюю демонстрацию тут же забыли! А ведь по новой комплексной программе Андропова у КГБ появляются практически неограниченные права на организацию любой акции против любого советского еврея. И даже против русского, сочувствующего евреям. О, как он теперь развернется! Какие операции сможет провести его отдел! И первой, самой первой его акцией будет, конечно, дело этого Рубинчика!..

— Вот что, — вдруг сказал Федор Кулаков, про которого все как-то забыли в ходе веселья и оживления. — Я тут сижу и думаю: до каких пор мы будем этой херней заниматься? Я имею в виду: в еврейском дерьме копаться — кто из них больной, а кто Ландау? Что это вообще за политика такая, если даже КГБ признает, что разрешение еврейской эмиграции было ошибкой и только показало пример всяким трясунам, чучмекам и татарам? А?

В колкой тишине, которая разом воцарилась при этих словах во всем Георгиевском зале, Кулаков рывком оттянул узел галстука у себя на шее, словно освобождаясь от сдерживающих рамок. Барский невольно обратил внимание на его бычью шею и грудь. Было очевидно, что Кулаков все-таки допер, как лихо обвел его Андропов. Решением всех проблем еврейской эмиграции будут теперь заниматься практики — КГБ СССР. А Кулаков, Мазуров, Долгих, Игунов и все остальные кремлевские идеологи борьбы с сионизмом должны заткнуться хотя бы до Олимпиады. И когда это дошло до Кулакова, он взорвался. Развернувшись к левому крылу стола, за которым сидели кандидаты в члены Политбюро — Демичев, Горбачев, Долгих, Шауро и другая «молодежь», он сказал: