— Света, он со мной, со мной! — тут же вступился за друга Рубинчик. Еще не так давно он бывал тут ежедневно и потому знал всех продавщиц.

— А чо он тут выступает — «повыше»! — продавщица подняла очередную кружку под самый кран, чтобы струя сильней билась о дно, добавляя пены.

— Молодой еще! Только освободился! — объяснил Рубинчик.

— А, это другое дело, так бы и сказал! А то «повыше»! — Света, разом сменив гнев на милость, тут же долила шесть кружек Карбовского доверху и спросила у него: — За что сидел-то?

— За Арафата, — нехотя ответил Карбовский.

— Ого! — уважительно сказала Света. — Это чего ж ты ему сделал?

— Пока ничего. Но жизнь длинна… — философски ответил Карбовский.

— Во евреи пошли! — Света удивленно крутанула головой. — Водку пьют, с арабами воюют! — И спросила у Рубинчика, наливая очередную партию кружек: — Ты где был-то? Я тебя месяц не видела!

— В завязке, — объяснил Рубинчик. — Просто сегодня друзья освободились, нужно отметить!

И, уплатив за пиво, вслед за Карбовским унес шесть своих кружек — по три в каждой руке — к дальнему столику, который держал для них семидесятилетний актер Ефим Герцианов, известный по эстраде и десятку комедийных фильмов. Теперь, обритый наголо в КПЗ Нагатинской тюрьмы, Герцианов, постелив на стол свежую «Правду», жесткими прокуренными пальцами разминал на ней сухую тараньку. Помогал ему в этой нелегкой работе еще более знаменитый Андрей Кольцов, тридцатишестилетний кинорежиссер, лауреат Каннского и других кинофестивалей, во всех фильмах которого снимался Герцианов до подачи документов на выезд в Израиль. Сухая, как дерево, таранька плохо поддавалась их усилиям, но они не сдавались, продолжая извечный диалог русско-еврейской интеллигенции.

— Понимаешь, старичок, — говорил Герцианов Кольцову, хотя Кольцов был в два раза моложе него. — Что бы я тут ни делал, я все равно чужой. Если я говорю русскому народу, в какое дерьмо он влез с этой советской властью, — этот народ меня же и ненавидит за то, что я, жид, это говорю. — Герцианов постучал таранькой по мокрому от пива столику и стал разминать ее на ребре стола. — А когда играю в твоих фильмах доброту и долготерпение русской души, все равно плохо: подлизываюсь, значит, и жопу лижу «старшему брату». И никто не понимает, что весь советский режим держится на этой проклятой доброте и терпении русского народа! Уж лучше бы вы злыми были! — Он расщепил наконец тараньку, раздал по щепе своим собутыльникам и поднял свою кружку с пивом: — Поехали! Все-таки свобода — великая вещь! Даже после пяти дней отсидки!

Они выпили. Утирая тыльной стороной ладони пену с губ, Кольцов вдруг сказал мечтательно:

— А может, и мне слинять? Послать все на хер, а? В тех же Каннах, например. Хлопнуть дверью так, чтобы гул пошел…

Судя по его тону, это было не хмельной и сиюминутной, а давней идеей. И Рубинчик живо представил, какой гул Кольцов имел в виду. «Известный советский режиссер Андрей Кольцов, член жюри Каннского кинофестиваля, находясь в Каннах, отказался вернуться в СССР и попросил политического убежища…» — это сообщение все газеты мира вынесли бы на первые полосы.

— Нет, вам нельзя уезжать! — вдруг убежденно сказал Карбовский, замачивая в пиве свою тараньку. — Ведь у вас что происходит? У вас идет борьба за русский народ. Между вами и Сусловым. Между Тарковским и Андроповым. Между Солженицыным и Брежневым. Вы тянете народ в одну сторону, а они — в другую. Вы говорите народу про душу, совесть, милосердие, а они — про дружбу с Арафатом и повышение производительности труда. И каждый раз, когда они выталкивают вас за границу — сегодня Солженицына, завтра Тарковского, послезавтра вас, — они отыгрывают у вас народ. Нет, если бы я был русским, я бы не уехал!

Кольцов усмехнулся:

— Вам легко говорить, отъезжаючи…

Герцианов посмотрел на Кольцова своими маленькими карими глазками и сказал огорченно:

— Мудак ты! Русский ты мудила, вот кто! — Он потер ладонью свою непривычно колючую бритую голову и закурил «Яву» — кислую сигарету без фильтра. — Во-первых, мы никуда не уезжаем, мы в отказе. Это раз. А во-вторых… Думаешь, у меня нет чувств к России? Или я Чайковского хуже тебя понимаю? Или не знаю, что лучше русских баб нет и не может быть в мире женщин?

Герцианов нагнулся к своему портфелю, вытащил початую бутылку «Московской», заткнутую пластиковой пробкой, и разлил ее по четырем пустым уже кружкам из-под пива, говоря при этом:

— Я, чтоб ты знал, еще вполне скважину бью, и у меня жена на тридцать семь лет моложе! Но ты никогда не поймешь, что это такое — быть чужим у себя же на родине. Это шекспировская тема, старик! Похлеще Гамлета! — Он поднял свою кружку с водкой. — Поехали! За свободу! За нашу и вашу свободу!

Он залпом выпил свою водку, стукнул кружкой о стол, сказал с горечью:

— С-суки! Они мне уже два года как кислород перекрыли — и в кино, и на эстраде! Меня уже люди не узнают, за алкаша держат…

— Ничего, — сказал Карбовский, — там сыграешь.

— Там-то я сыграю! — воскликнул Герцианов.

— На каком языке? — спросил Кольцов. — Do you speak English?

— Не важно! — хмельно отмахнулся Герцианов. — Искусство как пиво — интернационально. И всегда в дефиците. — Он показал на их опустевшие кружки.