– Что за чушь!

– Ну, хватит, Петр! – Дмитрий поморщился. – Надоело, честно слово! Долбишь и долбишь одно и то же. То чушь, то бред… Вспомни лучше, сколько спиртяги мы с тобой выдули на первом курсе. Хорошо нам было? Хорошо. И девочки красивыми казались, и мир розовощеким. А на утро напротив – все становилось мрачным и черным. Я хочу сказать, что все субъективно, и если ты опять начнешь мне ныть про законы материализма, то лучше сходи к своему дому и постучись лбом в то место, где располагался когда-то твой подъезд.

– Все равно!… – Я упрямо помотал головой. – Этого не может быть в принципе!

– А ты выпей, – Павловский приглашающее качнул бутылью. – Глядишь, после стаканчика-другого сообразишь, что может быть, а чего не может. Ты ведь знаешь, наше зрение и наш слух – это входной фильтр. А еще один фильтр расположен в нашей головушке. Именно поэтому одни вещи мы помним, другие забываем, одни видим во всех подробностях, а мимо других проходим, не замечая.

– Это ладно, но откуда взялась языковая тарабарщина?

– Не знаю… Лично я никакой тарабарщины никогда не замечал.

– Но я же целый день вчера бродил, как какой-нибудь глухонемой!

– Значит, надоел тебе твой язык. Мат родной утомил, интонации дикторов приелись, политический сленг достал – откуда я знаю! Ты же психолог – вот и анализируй. Вчера не понимал, сегодня понимаешь, – стало быть, адаптация подходит к своему логическому завершению. А если что странным покажется, так ты прищурься.

– Как это?

– А так. Взгляни на вещь или человека повнимательнее, абстрагируйся и сразу заметишь перемены. Это что-то вроде оптической подстройки у биноклей. Ты просто не сфокусировался до конца, в этом все дело.

– Хмм… А ты-то как здесь очутился?

– Что, значит, здесь? – собеседник фыркнул. – Я всегда был туточки. Потому как лично меня устраивает все. И там, и тут. Эстрада – это мир иллюзий, так что я от них никуда не сбегал. Мой мир всегда при мне, а вот где жил ты до сих пор, я не знаю.

– Ты хочешь сказать, что люди, которые злятся…

– Верно! Получается, что они вроде как не живут, поскольку своей злостью каждый день перечеркивают реальность. Она их не устраивает, стало быть, они ее и не ощущают. Видят лишь грань, наиболее подходящую для ругани. Своего рода – призраки в мире тумана. Так что, Петруша, ни со мной, ни с тобой, особых изменений не произошло.

– Как это не произошло! Миры-то отличаются!

– Верно, отличаются. Ну, и что? По-моему, это даже забавно. А в каком-то смысле и удобно. – Павловский постучал себя по голове. – Ты сюда почаще ныряй, Петюнь. Только по-честному – без этих твоих старорежимных философизмов. И половина ребусов наверняка разрешится сама собой.

– Только половина?

– А ты как хотел! Простых ответов здесь нет. И, конечно, всю эту кашу тебе в одиночку было бы не заварить. – Пожав плечами, Дмитрий допил бутыль, со вздохом поставил ее на пол. – Значит, еще кто-то постарался. Может, тот чертов зал, из которого ты так поспешно удрал, а может, и кто другой.

– Да кто другой-то, кто?!…

– Да кто угодно, – Дмитрий снова кивнул на экран, где рисованный человечек уже качал головой, пытаясь сесть. – Видишь, какими я глупостями развлекаюсь? И ведь ему, поверь мне, действительно больно.

– Кому – ему?

– А черт его знает. Но если бы я сосканировал тебя в фас и профиль, а потом поставил на место этого чудака, думаю, тебе бы это не слишком понравилось. – Дмитрий тяжело повернул голову, и на мгновение в его пьяненьких глазах промелькнула хитринка. – Ты, братец, вот о чем подумай: тебя ведь могли выпнуть взашей оттуда, но могли и сюда позвать.

– Как это?

– Да очень просто! Силы гравитации – они, знаешь ли, действуют не всегда предсказуемо.

– О каких силах ты толкуешь!

– О самых обыкновенных! – Дмитрий, кажется, вновь стал заводиться. Мое непонимание его явно утомило. – Вычислили, протестировали и позвали – разве так не бывает? Ты вспомни на досуге, что тебя бесило в том мире и чего тебе больше всего не хватало.

– Моря не хватало! – выпалил я. – Большого и теплого моря!

– Да что ты говоришь! – Павловский неожиданно развеселился. Даже хрюкнул от собственной смешливости.

– Чего ты гогочешь?

– Так, ничего… – он смахнул выступившие на глазах слезы. – Слушай, ты извини, но я тебя снова вынужден гнать. Скоро концерт, и мне просто позарез нужно чуток поработать. Иначе придется выходить на сцену с пустыми руками. Сам видишь, в каком виде моя матрица. Ты бы заглянул в другой раз, лады?

– В другой раз меня могут шлепнуть.

– А что, уже пытались?… – Дмитрий с интересом прищурился. – Вижу, что пытались. Ничего, не расстраивайся. Если уж зазвали, значит, постараются и защитить. Зато скорее разберешься – что к чему… Послушай, а ты на сеанс ко мне приходи! Я контрамарочку дам. Или даже две! – Павловский выдернул из стопки билетиков пару штук, юрко сунул мне в нагрудный карман. – Бери, бери, не пожалеешь.