— То есть для меня этот вопрос вообще закрыт, раз я не знаю.

— Разумеется, нет.

— Понимаете, открытие, что так тоже можно, было для меня очень важным, потому что сначала я не знал, — убеждал кого-то Женя Попович, — я двигался ощупью. И вдруг Ваш герой оказывается не Вами, то есть это конечно, но таким Вами, о котором говорить неприлично. И Вы в другой раз никогда не станете.

— Вряд ли ее можно назвать молодой. Просто фотография.

— Сейчас скажу, когда это было.

— Но я-то этого еще не знал. Тут открытие невероятных пластов психики.

— Тут он мне впервые понравился в этом его халате.

— Ты забыл замечательные усики.

— Нет, не вспомню уже.

— Да все что угодно. Любой текст может быть продолжением или ответом на реплику, это все равно. Раз сами восстанавливаются логические связи.

— А мы потом думаем, что так и должно было быть. Но это же обман.

— А литература всегда обман, — поворачивается Попович, и все чувствуют себя неловко после такого его трюизма.

— Стихи — это просто предварительный сжатый набросок. Одни его могут развернуть, другие нет.

— Но, может быть, мы все-таки обратимся к тому, ради чего нас всех мы пришли (пригласили), — поспешно и с некоторым раздражением пытается спасти положение Генрих.

— То есть ты хочешь сказать, что они ей всегда предшествуют.

— Имплицитно. Любое прозаическое произведение можно свести (вернуть, низвести) к стихам, но не наоборот.

— Хоть в лифте, хоть в машине. Ей это все равно. Или просто идя по улице.

— Но в таком случае меня больше интересует второй нечаянный участник действа. Он с пистолетом. Вот он поднимается по лестнице

— как хотел, чтобы он был бы написан. Но вместо 100 страниц по лени выдаю шесть, вот и все.

— Я думала, думаю, буду думать, что, оставляя свою записную книжку, и чуть ли не заложенную, он вспомнил обо мне в эти последние часы. Он же знал, что мы приедем.

Руслан подумал, что план подняться и стать с ним вровень не удался, раз виновных все равно же не нашлось, а это сам все устроил и опередил опять.

А Галка моя, сикушка, думала, что Сара, как она называла про себя Анну Соломоновну, опять права, это действительно болезнь. Их болезнь в том, что они не могут остановиться в этих разговорах, которые все равно никогда не придут (не приведут) ни к чему, ни к смерти, ни к преступлению или другому такому же решительному.

Если раньше они только украдкой

Если раньше они только украдкой поглядывали на меня, то теперь откровенно уставились, как будто выжидая. Я встал в кресле, как на трибуне, отстранив Татьяну, и произнес одну из своих хорошо подготовленных речей.

Но у Валентина с сестрой недолго была опять любовь. Первое сентиментальное настроение после смерти Толика быстро прошло. Валентин вернулся к жене, которая никому в семье не нравилась. Он и раньше от нее то уходил, то возвращался. Но теперь ее сын стал взрослым, переселился из дома. Отношения наладились, потому что и он, и она стали слишком старыми для прежних конфликтов. Вышел в отставку, чаще видался с сестрой, наезжая, когда умерла мать. Делили имущество. Сестра упрекала.

— Ты же не понимаешь, как это все было, — показывала она одну из простыней, которую собиралась резать надвое, — когда мы вот, вот с ним таскали ее в туалет, а она садилась из рук, — показывала она простыней на сына.

— Я не знал.

— Конечно, не знал, если ты два раза в год звонил. Или приедешь, повертишься и только тебя и видели.

— Я присылал деньги.

— Да твои деньги. Это деньги, что ты посылал?

— Я не знал, что вы ее перевезли. Это вы, вы ее уморили тем, что перевезли сюда из привычной обстановки.

— Так какое же ты тогда имеешь на это все право?

Это была его третья жена. Первая, Майя, общая любимица, умерла от вторых родов вместе с ребенком. С тонкими бровями, которые вы-щи-пы-ва-ла щип-чи-ка-ми. Мама рассказывала, как при-са-жи-ва-лась перед ней у зеркала, тогда еще девочка, и спра-ши-ва-ла: "А зачем ты это делаешь?" — "Чтобы были еще тоньше," — от-ве-ча-ла Май-йя. Молоденький лейтенант Ва-лен-тин бегал по больнице с пи-сто-ле-том и ис-кал вра-ча, а он прятался у сестер. Та самая бабка тогда приехала, они шли с Толиком из дет-ско-го са-да, в окно выглянула знакомая де-воч-ка и кри-кну-ла: "Толик, знаешь, что твоя мама умерла?" — "А, не говори глупости," — отмахнулся рукой То-лик. Потом сводила его на кладбище, ничего, копается, цветы сажает, верно, знал уже, рас-ска-зы-ва-ла мне бабка.

На второй женился, поддавшись на уговоры матери. И оказалось тоже очень удачно. Но сначала некрасивая, пухлая и очень добрая Тамара долго ходила к ним в дом, готовила для обоих, с Толиком гуляла, прежде чем Валентин наконец решился. Ее я уже застал, но помню ее только с уже забинтованными, ставшими еще толще, ногами, как она все время их трогала, сидя и к ним нагибаясь, бинты. Она любила рассказывать, как Толик впервые назвал ее мамой. Его перед этим долго все уговаривали. Раз они лежали на диване, а Толик сначала долго мычал: «Ммм» да «ммма» — что такое. Хотя я уже знала, в чем дело. Жду, что дальше будет, рас-ска-зы-ва-ла Та-ма-ра. Валентина отправили на два года служить в Алжир, и семья с ним. Привезли оттуда машину «Волгу», нейлоновые рубашки, а у Тамары по ногам пошли нарывы, от которых врачи не знали верного средства.