Как и следовало ожидать, выводы в отношении меня последовали самые жесткие. Я был освобожден от обязанностей старшего инспектора министерства — куратора Управления изобразительного искусства и охраны памятников в части подбора и расстановки руководящих кадров как в аппарате самого министерства, так и в подведомственных ему крупнейших музеях страны — Третьяковской галерее, Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, музеях Кремля, Русском музее, Государственном Эрмитаже. Приказом по Министерству культуры СССР меня назначили младшим научным сотрудником в подведомственный Научно-методический совет по охране памятников.

Впрочем, сложности для меня начались ещё раньше — после записи ростовских звонов. То было время, когда главный богоборец СССР в ранге Первого секретаря ЦК КПСС Никита Хрущев, по кличке Кукурузник, во всеуслышанье, на весь мир, заявил, что он еще покажет “по телевидению последнего русского попа”. И все шло к тому, что показал бы: церковь была объявлена идеологическим противником N 1. Да руки оказались коротки: человек предполагает, а Господь Бог располагает.

15 октября 1964 года Е. А. Фурцева, собрав сотрудников Министерства культуры, информировала нас о состоявшемся Пленуме ЦК КПСС, освободившем Н. С. Хрущева от всех должностей. Мне показалось, что, говоря об этом, Фурцева “брала реванш” за то, что Никита Хрущев в 1961 году предал ее, не включив в состав Президиума ЦК. Первый муж Фурцевой, мой сосед по кабинету М. Л. Яжгунович, сказал мне как-то по секрету, что “Катя тогда попала в больницу”: попытка самоубийства.

Хрущев был обязан Фурцевой своей победой в 1956 году над “блоком” Маленкова — Молотова и “примкнувшего к ним Шепилова”. Фурцева в тот памятный день, присутствуя на закрытом заседании Президиума ЦК и будучи там единственной женщиной, сумела “вырвать” себе право выйти в туалет. Воспользовавшись этим, она тут же позвонила своему помощнику и, как первый секретарь Московского городского комитета партии, приказала немедленно вызвать верных Хрущеву членов ЦК — москвичей на заседание Президиума. Хрущев тогда победил, и Фурцева заняла свое место на партийном Олимпе. И вот спустя восемь лет опальная Фурцева, выступая перед нами, не стеснялась в выражениях. Она развенчивала Хрущева, обвиняя его в волюнтаризме, субъективизме, в отрыве от партии и пр., пр. Место Хрущева занял Брежнев. А у меня никак не выходила из памяти сцена чествования Хрущева. Вручая Хрущеву очередную Золотую Звезду Героя, Брежнев сказал: “Дорогой друг! Позволь поздравить тебя…” Хрущёв, усыплённый преданностью “друзей”, уехал в отпуск на юг. Заговорщики только того и ждали. Вот тебе и соратники по партии.

При Л. И. Брежневе богоборчество, как и прежде, оставалось одним из краеугольных камней всей идеологической работы. В городах и сёлах под разными предлогами закрывались церкви, в которых чаще всего на потребу времени открывались автотракторные мастерские, склады, магазины, клубы. То, что гибли бесценные святыни — чудотворные иконы, фрески, богослужебные книги, шитьё, скульптура, колокола, мало кого волновало. В Карелии один из районных уполномоченных Совета по делам религий и вовсе отличился. Собрал из окрестных деревень сотни икон и в назидание подрастающему поколению сжёг на школьном дворе. Отличившегося уполномоченного, на зависть сослуживцам, с повышением перевели на руководящую работу. О чудовищном вандализме никто из властей предержащих и не задумался.

Повсеместно парткомам была дана команда принимать самые решительные меры против тех сотрудников государственного аппарата на местах, министерств и ведомств Москвы, кто даёт послабку в своих семьях, не противится религиозному дурману. Введена была обязательная запись паспортных данных и места работы обоих родителей, желающих окрестить ребёнка. Священник обязан был о совершённом таинстве крещения письменно оповещать местного уполномоченного Совета по делам религий, а тот, в свою очередь, сообщал об этом по месту работы родителей.

В этих условиях моя настойчивая просьба о получении разрешения на запись колокольных звонов во Владимире, Пскове и Новгороде в Совете по делам религий (спецотдел КГБ) была воспринята с крайним раздражением. А после “нелегальной” встречи с наместником Троице-Сергиевой лавры архимандритом Пименом (известным меломаном) и архиепископом Ярославским Леонидом, которым я подарил (на всякий случай, для сохранности) копии записи ростовских звонов, меня вызвали в партком и “поставили на вид” — было такое партийное взыскание.

Спустя некоторое время я стал готовить для издательства “Просвещение” сборник статей известных писателей, учёных, реставраторов, посвящённый охране культурно-исторического наследия. Книгу тут же затребовали в Совмин РСФСР, к куратору охраны памятников В. И. Кочемасову. Больше ее никто не видел. Директор издательства объявил, что сборник признан идеологически невыдержанным и набор рассыпан. С этого времени в моей государственной службе была поставлена точка. И слава Богу, скажу по прошествии лет. Для полной ясности все-таки замечу, что диссидентом никогда не был. Я был не “против”, а — “за”. Убежден, что нынешние “демократы” и примкнувшие к ним либералы в массе своей — люди без корней, в народе таких зовут “перекати-поле”. Это о них писал Леонид Леонов еще в период сталинской борьбы с космополитизмом в конце 1940-х годов: “Они здравствуют и процветают здесь, но всегда держат в мыслях, что есть на свете такая праведная страна Эльдорадо, где пребывает надмирная глянцевая культура”.

Нынче и ездить никуда не надо. Выгляни в окно — кругом Э л ь д о р а д о, и “надмирную глянцевую культуру” нам намазывают, как повидло, прошедшие тарификацию в зарубежных СМИ старательные шустряки с претензией на объективность.

После фактического запрета на госслужбу и включения в список невыездных и неблагонадежных мне оставались лишь “свободное творчество” и работа в общественных организациях — молодежном патриотическом клубе “Родина”, Обществе охраны памятников (членом Центрального совета ВООПИиК я остаюсь по сей день) и студенческих реставрационно-строительных отрядах, в составе которых участвовал в восстановлении Соловков, Валаама, Кийского Крестового монастыря, Кирилло-Белозерской обители под Вологдой, Иосифо-Волоколамского монастыря.