– Снято! – произнес Циммер, а все, кто присутствовали в павильоне, зааплодировали. Сексуальный магнетизм Лили как раз и давал ту иллюзию страсти, которая необходима была для танца апашей.

– Циммер! – позвала Лили, все еще сидя на полу. – А что, я действительно должна его бить так сильно?

– Конечно, – крикнул в ответ режиссер. – Этот номер должен быть преисполнен жестокости и садизма. В нем – извечная борьба мужчины и женщины за превосходство. Ты обязана бить его сильно. Ты же мстишь за всех оскорбленных женщин на свете, запомни это! Ну, на сегодня довольно. Все свободны.

Циммер кивнул:

– Мотор!

Раздался щелчок хлопушки. Тридцать шесть танцовщиц кордебалета в телесного цвета трико, придерживая сзади длинные, в десять дюймов «хвосты» из страусовых перьев, торжественно спускались с ярко освещенной лестницы, и их высокие головные уборы из перьев покачивались в такт шагам.

Вверху лестницы показалась Лили. На ней был надет сверкающий газовый шарф, блестящий пояс и прикрепленный к нему огромный павлиний хвост.

– Стоп! – заорал Циммер. – Что у тебя на ногах?

– Лосины! – крикнула в ответ в зияющую перед ней пустоту Лили.

– Сними их сейчас же! Мне нужны блестящие ноги. Перерыв пять минут!

Влетев в гримерную, Лили стянула лосины.

– Мне надо было тебя послушаться, Ги! – воскликнула она. Ги Сен-Симон был персональным костюмером Лили на этой картине.

– Он так психует, потому что боится, – пояснил Ги. – Это самый дорогой фильм, который ему приходилось снимать. И он хочет, чтобы твои ноги сверкали в лучах прожекторов, как это было модно в двадцатые. Давай наденем шелковое трико.

С величайшей осторожностью они натянули на ноги Лили три пары шелковых чулок.

– Но мои ноги стали похожи на сосиски! – воскликнула актриса, взглянув в зеркало.

Ги печально кивнул. У Мистингетт ноги, наверное, были как спички, если она нормально выглядела в трех парах.

Лили вновь показалась на верхней ступеньке лестницы.

– Стоп! У тебя ноги, как saucissons!

– Но ты же сам хотел, чтобы получился костюм, как у Мистингетт, – закричала в ответ Лили.

Вновь был объявлен перерыв, и Лили, отцепив павлиний хвост, бросилась вниз – туда, где светили прожектора.

– Где ты, Ги? Скорее! У меня идея. Причудливые тени плясали по лицу и телу актрисы, когда она, наклонившись вперед, словно разрубила собой луч софита.

– Не правда ли, она похожа на раннего Тулуз-Лотрека? – прошептал своему гостю Циммер, коллекционировавший французские полотна, посвященные мюзик-холльной тематике.

– Ага! – кивнул головой Энджелфейс Харрис. – На этого художника-карлика.

Энджелфейс уже давно забыл свое хорошее английское произношение. Подобно многим поп-артистам, он опускал начальные звуки и усвоил псевдопролетарский жаргон. Странно тихий и молчаливый, он смотрел, как Лили, отбросив назад копну волос, отправилась на поиски своего костюмера. Она была самой восхитительной «цыпкой» из всех, что он когда-либо видел. И самой сексапильной.

– Ее кто-нибудь трахает? – неожиданно спросил он. «Эк же ему не терпится!» – подумал Циммер.

– Понятия не имею, – ответил он, пожав плечами. – Но вы не сможете сегодня с нею встретиться. Ее нельзя отвлекать.

Однако Энджелфейс Харрис не испытывал вожделения. Он неожиданно почувствовал непреодолимое желание размазать по стенке любого, кто посмеет притронуться к его дочери.

Спустя двадцать минут Лили вновь появилась на лестнице, и ее ноги, обильно смазанные оливковым маслом, сверкнули в лучах прожектора.

– Отлично! Мотор! – воскликнул Циммер, а Лили, спустившись вниз к микрофону, запела: «C'est Paris…»

Звучавший необыкновенно доверительно, гортанный голос Лили заполнил собою весь зал – казалось, что даже люстры раскачиваются ему в такт. Тридцать шесть девушек, поддерживая «хвосты», шагнули вперед.

«Она может петъ! – Энджелфейс даже выпрямился от удивления. – У нее отличная фразировка; ее голос обладает той резкостью, которая цыпкам редко бывает доступна. Он силен, сексуален, но не сладок».

Энджелфейс не ожидал, что Лили может так петь, но он знал, от кого она унаследовала свой голос.

– Снято! – скомандовал Циммер… И так продолжалось до девяти вечера. В отличие от всего остального состава, Лили была занята почти в каждой сцене. К концу дня она была уже настолько измотана, что не могла воспринимать критику. Она часто моргала, как бывало только при смертельной усталости. И тем не менее после съемок Циммер появился у нее в гримерной с целой кипой исписанных листов.

– Что касается твоего пения, Лили…