Шрифт:
— Младен, — тихо ответил тот, — на свете, кроме жестокости и произвола, существует ещё и справедливость. К сожалению, я ни разу не встречался с нею ни в янычарских сейбанах [30] , ни в замках бейлер-беев и санджак-беев, ни во дворце падишаха. Везде господствует несправедливость. Так пристало ли мне, человеку, обогащённому горьким житейским опытом и всю жизнь стремящемуся наказать эту несправедливость, защищать её теперь?
— Спасибо, Якуб! Ты мудрый человек! — Младен обнял старого товарища. — И конечно, ты знаешь, ибо я не раз говорил тебе об этом, что мы выступаем не против турок, не против Турции, чтобы уничтожить её и поработить её народ. Мы выступаем против своего рабского положения, в которое ввергла нас Порта, против посягательств султана и его ненавистных пашей на нашу землю и плоды нашего труда, против гнёта и насилия, против стремления султана убить нашу веру, наш язык, наш извечный уклад жизни, растоптать наше человеческое достоинство!
30
Сейбаны (турецк.) — казармы янычар, а также — отряды.
— Аминь! — улыбнулся Якуб и крепко пожал Младену руку. — Теперь мне понятно, почему мы должны служить в орте Азем-аги…
4
Всю следующую неделю гетман болел. У него ломило руки, ноги, поясницу. Голова трещала от нестерпимой боли. Непрерывно трясла лихорадка. Вечерами, когда бывало особенно тяжко, он бредил: то молился богу, то выкрикивал страшные проклятия, то разговаривал с людьми, которых давно уже не было на свете, — матерью, отцом, братом Тимошем… От него ни на минуту не отходил, как верный пёс, Свирид Многогрешный, следил за каждым шагом и каждым движением Якуба, приставленного Азем-агой к больному.
Болезнь прошла внезапно, как и началась. Но слабость осталась, а с нею — разбитость, скверное настроение. Гетман заскучал и крикнул, чтобы кто-нибудь вошёл.
За дверью послышались шум, топот ног.
— Кто там?
Дверь приоткрылась и показалась пепельная голова Свирида Многогрешного.
— Это я, ясновельможный пан гетман. — Круглая физиономия хорунжего расплылась в угодливой улыбке.
— Заходи.
Многогрешный вошёл в комнату, пригладил рукой жиденький чуб и низко поклонился.
— Слава богу, вы живы и здоровы, пан гетман… А я подумал, с вами что-то случилось — так вы крикнули…
— Я уже чувствую себя хорошо… С чем пришёл?
— У меня очень важные вести…
— Ну, рассказывай! — Гетман подложил себе под голову вторую подушку, чтобы удобнее было сидеть, и указал на стульчик: — Садись!
— Ясновельможный пан гетман. — Многогрешный осторожно присел на вычурный стульчик с кривыми позолоченными ножками и понизил голос до шёпота: — Пока вы болели, я порасспросил своих доверенных людей, которые оставались в Немирове нашими глазами и ушами…
— Ну и что?
— Страшно даже подумать…
— Говори!
— Ясновельможный пан гетман, — торопливо затараторил Многогрешный, — всем хорошо известно, сколько трудов вы положили на то, чтоб возродить отцовскую славу… Да не все ваши помощники искренне помогают…
— Кто? — Юрась впился взглядом в желтовато-серые глаза хорунжего.
— Наказной атаман Астаматий во время похода вашей ясновельможности на Левобережье принимал тайного посла от Серко и долго толковал с ним за закрытыми дверями…
— О чем?
— К сожалению, не удалось дознаться… Но дознаемся! Того посла, запорожца Семашко, семья которого живёт в Немирове, я приказал арестовать и посадить в яму. Правда, несмотря на то что ему всыпали полсотни палок, он ничего определённого не сказал… Должно быть, мало всыпали… Зато…
— Ну, ну!
— Зато доподлинно стало известно, что Астаматий, этот хитрющий волох, изрядно вытрусил карманы и сундуки богатых немировских горожан и присвоил большую часть собранного… В казну поступило золота и серебра, а также драгоценных вещей только на полторы тысячи злотых. А сколько прилипло к его рукам, одному богу ведомо!..
Гетман заскрипел зубами, едва не задыхаясь от злости. В последнее время он все свои силы отдавал тому, чтобы как можно больше людей перегнать с левого берега Днепра на правый, а также поскорее пополнить свою казну, так как считал, что без подданных и без денег он ничто. Потому и следил ревниво за тем, чтобы ни один злотый, ни один червонец или динар, ни одна золотая или серебряная вещица не миновали его казны.
— Ах ворюга! Изменник! Грабитель! Хитрый волошский лис!.. Я давно подозревал, что он неискренний, коварный, подлый человечишка!.. Но куда же смотрел полковник Вареница? Я же приказывал ему неотступно следить за каждым шагом Астаматия!
В глазах Многогрешного заиграл радостный огонёк.
— Ваша ясновельможность пригрела на груди змею! Полковник Вареница в сговоре с Астаматием…
— Не может быть!
— Мои люди доносят, что не раз видели их вдвоём. Астаматий частенько заезжал к Варенице, до полуночи пьянствовал с ним… А горничная Вареницы Настя хвасталась подругам, что хозяин подарил ей золотые серёжки… Откуда они у него? Ведь до тех пор, пока вы не вручили ему пернач полковника, был гол как сокол!.. Вместе со мной, благодаря вам, выбрался из турецкой неволи, так что, кроме вшей, — пусть извинит меня пан гетман за грубое слово, — ничего не привёз с собой на Украину. А теперь, вишь ли, дарит дорогие серёжки своей полюбовнице. Какой богатей нашёлся!..